Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

и стоит ли ему сейчас устраивать сцену из-за отсутствия почтения.

Варя не дала ему додумать.

— Государь, — сказала она всё тем же тоном, — для вас приготовлено место у окна, лучший вид на зал. Дмитрий Васильевич — рядом с вами.

Она указала на стол в другом конце зала. Рядом уже сидели двое купцов из городских и Зотова, которая пила сбитень с таким видом, будто всё вокруг неё — декорация, которую она терпит из вежливости.

Всеволод открыл рот — я видел, что он хочет возразить, потребовать другое место, ближе к Патриарху, но Варя уже отвернулась и шла к следующему гостю. Возражать стало некому. Не кричать же через весь зал. Князь хмыкнул и пошёл к указанному месту, а Оболенский двинулся за ним.

Демидова Варя посадила у противоположной стены, рядом с Елизаровым и Галочкиным. Мстислава с Анной и южанином — за средний стол, откуда было видно и кухонную дверь, и весь зал. Вершинина и Голицына развела по разным концам, Бехтерева подсадила к Святозару Соколову, который уже сидел на своём обещанном лучшем месте и с любопытством разглядывал прибывающих гостей.

Я наблюдал за рассадкой и улыбался про себя. Варя делала именно то, что мы обговорили заранее, — изоляцию. Ни одна группа влияния не сидела вместе. Князь оторван от свиты. Патриарх — от Демидова. Совет Господ разбит на четыре угла. Каждый тяжеловес оказался в окружении людей, с которыми он не может вести свою игру, и от этого превращался из политика в обычного гостя за ужином.

Разделяй и властвуй. Только не мечом, а рассадкой.

Когда все расселись и Варя прошла финальный круг, проверяя, что у каждого стоит бокал со сбитнем и вода, зал загудел негромким разговором. Напряжение крыльца отпускало — стены трактира, тёплый свет фонариков и запах из кухни делали своё дело. Люди расслаблялись. Не до конца, нет — слишком серьёзная компания и много нерешённых вопросов висело в воздухе. Но достаточно, чтобы голоса стали тише, плечи мягче, а взгляды — любопытнее.

Маша сидела рядом с Зотовой и что-то шептала ей на ухо. Зотова слушала, наклонив голову, и на её обычно ледяном лице проступала тёплая, материнская улыбка. Всеволод, сидевший за тем же столом, покосился на них с недоумением, но ничего не сказал.

Рядом с Машей сидел Петька, который должен был следить, чтобы она не натворила чего-нибудь, и сам натворил — опрокинул кружку с водой на скатерть. Сенька рядом с ним заржал, Петька покраснел, Варя появилась из ниоткуда, промокнула лужу чистой тряпкой и исчезла обратно без единого слова.

Феофан наблюдал за Варей. Следил за ней глазами с профессиональным интересом. Потом повернулся к Илариону и что-то тихо спросил. Иларион ответил одним словом, и Феофан кивнул.

Всё. Зал рассажен, гости при сбитне, Варя контролирует каждый стол одним взглядом. Пора идти на кухню, к моим пацанам, которые стояли сейчас там и, наверное, тряслись от ужаса, потому что через щель в двери видели, кто сидит в зале.

Я оглянулся на Варю. Она стояла за стойкой, руки на виду, спина прямая. Поймала мой взгляд и чуть кивнула — всё в порядке, иди.

Молодец она.

* * *

На кухне меня встретил Тимкин голос, который звенел так, что стаканы на полке подрагивали.

— Саш! Там Патриарх! Настоящий! С золотым крестом! И Князь! И тот дядька с цепью!

— Я знаю, кто там, Тимка.

— Так, а мы чего, прям вот им будем выносить?

— Прям вот им. Все ко мне.

Они подошли. Гришка сидел на табурете и перебирал мраморные яйца. Поправил одно, сдвинул другое, кивнул сам себе. На лице — ни тени волнения.

— Значит так, — сказал я. — Сейчас я выхожу и представляю вас по имени, потому что в моём доме принято знать тех, кто тебя кормит. Потом вы вернётесь сюда и начнёте подачу. Каждый — своё блюдо, как мы договаривались.

— Порядок? — спросил Матвей.

— Я первый, вы за мной. Вышли, встали, поздоровались. Просто и без церемоний. Мы у себя дома, а они у нас в гостях.

— Можно я громко поздороваюсь? — спросил Тимка с выражением человека, которого физически разорвёт, если заставить молчать.

— Можно.

— Отлично!

— Только один раз, Тимка. Не десять.

— Хватит одного, — пообещал он, и я ему даже поверил. Примерно наполовину.

— Пошли.

Я толкнул дверь и вышел в зал.

Гул стих волной — от ближних столов к дальним. Я прошёл в центр, подождал тишины и улыбнулся.

— Друзья, — сказал я. — Спасибо, что пришли. Мы сегодня собрались не по чинам и не по рангам, а как одна большая компания за тёплым столом. И прежде чем мы начнём — я хочу познакомить вас с людьми, которые для вас сегодня готовят, потому что у нас в «Веверине» принято знать в лицо тех, кто тебя кормит.

Я обернулся к кухонной двери и кивнул.

Первым вышел Матвей. Высокий, спокойный, в белоснежном кителе с золотым «Матвей» над сердцем. Встал по мою правую руку и кивнул залу.

— Матвей, — сказал я. — Мой первый ученик и правая рука.

За Матвеем вышел Тимка, и тут зал узнал, что такое Тимка.

— Здрасте всем! — гаркнул он с порога так, что Зотова за своим столом вздрогнула, а Елизаров подавился сбитнем. — Я Тимка! Я лапшу делаю!

По залу прокатился смешок. Кто-то из купцов захлопал, и Тимка расплылся в своей фирменной ухмылке, от которой его наглая физиономия становилась почему-то обаятельной.

— Тимофей, — сказал я, когда смешки улеглись. — Мастер теста. Если вы сегодня попробуете что-то, от чего захочется вылизать тарелку — это его рук дело.

— И ног! — вставил Тимка нехитрую шутку. — Я тесто ногами тоже мну!

— Тимка.

— Молчу-молчу.

Зал тихо смеялся. Напряжение, которое копилось с самого крыльца таяло на глазах. Тимка одним своим появлением разрядил обстановку лучше, чем это сделала бы любая дипломатия.

За Тимкой вышел Макар, и смешки стихли. Четырнадцатилетний парень с закатанными рукавами и лицом, от которого хотелось посторониться, внушал уважение. Он не улыбался, а просто встал в строй и посмотрел на зал с вызовом.

— Макар, — сказал я. — Всё, что плавает — его стихия.

Демидов за своим столом чуть наклонился к Елизарову.

— Сколько ему? — спросил он негромко, но я расслышал.

— Четырнадцать, — ответил Елизаров с ухмылкой. — Но готовит так, что и тридцатилетнему не снилось.

Демидов посмотрел на Макара ещё раз и мне показалось, что в его серых глазах мелькнуло одобрение.

— И последний, — сказал я.

Из кухни вышел Гришка.

Крохотный белоснежный китель, застёгнутый на все пуговицы. Золотое «Григорий» на маленькой груди. Курносый