Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский

ответы. И нужно было время, которого у этого дракона, возможно, оставалось меньше, чем показывали приборы.

Я достал телефон и набрал Горая. Длинные гудки, один за другим, ушли в пустоту. «Абонент недоступен».

Убрал телефон в карман. Посмотрел на террариум. На спящего дракона.

Так простоял у террариума ещё минут десять, глядя на зелёную линию пульса и на спящего детёныша, который лежал в половинке скорлупы. Потом вышел в приёмную.

Там было тихо и пусто. Ксюша сидела за стойкой, подперев щёку кулаком и заполняла последнюю карточку. Шипучка дремал у неё на плече, свесив хвост. Денисов стоял у смотрового стола и протирал его антисептической салфеткой.

На стойке лежал раскрытый журнал. Я подошёл и пробежал глазами записи. Двенадцать пациентов. И двенадцать строчек Ксюшиным круглым почерком, с диагнозами, назначениями и подписями. Рядом с каждой записью стояла вторая, подпись Денисова.

Двенадцать пациентов за полдня, и ни одного потерянного. Мурлок с отитом промыт, пролечен, назначен повторный. Бульдог, дренаж, поддерживающая терапия, контроль через три дня. Бабушкин Кузя из корзинки оказался эфирным хомяком, с закупоркой выводных каналов, Денисов прочистил вручную, без наркоза, одним пинцетом.

Я закрыл журнал и посмотрел на Денисова. Он перестал протирать стол и стоял, комкая салфетку в кулаке.

— Кирилл, — сказал я Денисову. — Спасибо. Ты спас ситуацию.

Он дёрнул плечом и отвернулся к раковине, бросив салфетку в ведро.

— Да ладно, Михаил Алексеевич. Обычная работа.

— Нет, — я качнул головой. — Ты уволился одним днём, перевёл толпу через дорогу и отработал смену в чужой клинике на чужом оборудовании. Это не просто «работа». Это поступок.

Денисов покраснел. Он быстро, не глядя на меня, подхватил с вешалки свой рюкзак, закинул на плечо и начал застёгивать куртку.

— Мне нужно идти, — сказал он, глядя в пол. — Подумать. О… обо всем этом. Ну, вы понимаете.

Он понимал под обо всем этом очень конкретную вещь: завтра утром он проснётся безработным врачом, которого выгнали из корпоративной клиники за неповиновение, и ему придётся решать, что делать с дипломом и с остатками карьеры.

— Иди, — сказал я. — Выспись хорошенько.

Денисов кивнул, застегнул молнию куртки и вышел. Колокольчик над дверью тренькнул ему вслед.

Я повернулся к Ксюше.

— Ксюш, — я сел на стул напротив и заговорил. — Раз уж ты сегодня ночуешь здесь, слушай и записывай. Температуру в куполе держать на сорока восьми градусах. Термостат на ионизаторе, верхний регулятор, маленькое колёсико, оно тугое, крути двумя пальцами. Если цвет свечения скорлупы поменяется с багрового на синий, звони мне немедленно, в любое время, хоть в четыре утра. Синий означает, что биоритм сбился и скорлупа перестала держать частоту. Не кормить. Вообще ничем, даже если он будет пищать. Первые двое суток он питается от остатков эмбриональной оболочки на внутренней стенке скорлупы, там достаточно.

Ксюша записывала в блокнот, склонив голову набок. Кончик языка торчал из уголка рта, как всегда, когда она сосредоточивалась.

— Сорок восемь градусов, синий — звонить, не кормить, — повторила она, дописывая. Подняла глаза. — А если он опять попытается вылезти?

— Крышка на зажимах. Он не откроет. Но если будет биться, накрой террариум тёмной тканью, через пять минут успокоится, — объяснил я.

Ксюша кивнула и убрала блокнот. Очки блеснули в свете лампы, и за стёклами мелькнуло что-то, похожее на гордость. Ночное дежурство с новорождённым драконом шестого уровня. Для Ксюши это был не наряд вне очереди, а повышение.

— Иди спать, — сказал я. — Будильник поставь на каждые два часа, проверяй температуру и цвет. Если всё тихо, досыпай.

Ксюша встала, подхватила Шипучку с плеча и пошла к подсобке. На пороге обернулась.

— Михаил Алексеевич. Спасибо, что не орали за Вэллора.

— Не за что. Ты правильно сделала с пациентами. Просто в следующий раз предупреждай, когда в клинику заходит посторонний врач и начинает оперировать на моём столе.

Ксюша фыркнула и скрылась за дверью стационара. Через минуту оттуда донёсся скрип раскладушки и тихое бормотание Шипучки, устраивающегося у неё в ногах.

Я выключил свет в приёмной. Проверил замок входной двери. Заглянул в стационар, Вэллор спал. Феликс на жёрдочке приоткрыл один глаз, убедился, что это я, и закрыл обратно.

Вышел на крыльцо. Через дорогу тёмными окнами смотрело «Здоровое Ядро», и только вывеска тлела зелёным.

Я закрыл дверь на ключ и пошёл домой.

* * *

Дома я снял ботинки в прихожей, дошёл до кровати и упал лицом в подушку. Успел стянуть куртку, бросил её на пол рядом. Джинсы и рубашку снимать не стал, на это ушли бы последние крохи энергии, а их уже не осталось.

Бок ныл. Плечи гудели. Пальцы правой руки, которыми я пилил кварц, покалывало, как после обморожения. В голове крутился эфирограф, зелёная линия пульса, молчащее Ядро и красная табличка «Корпоративная лицензия А-класса», и всё это мешалось в одну тяжёлую вязкую массу, из которой я провалился в сон, как в яму.

Проснулся я от запаха сырников.

Лежал минуту, не открывая глаз, и пытался понять, снится мне или нет. Запах был настоящий, со сладковатым оттенком ванили.

Я открыл глаза. Через щель в шторах на потолок ложилась полоса утреннего света. Часы на тумбочке показывали семь двенадцать.

Встал. Тело ныло, бок протестовал при каждом повороте. Я побрёл на кухню, на ходу вытягивая мятую рубашку из-под ремня.

У плиты стояла Олеся.

Она была в домашних шортах и майке, волосы собраны в хвост, ноги босые. Левой рукой она переворачивала сырник на сковороде, правой придерживала турку на соседней конфорке, и от обоих источников поднимался пар, смешиваясь над её головой в облако, пахнущее так, что желудок заурчал, и я не успел даже сказать «доброе утро».

— Олесь? — я остановился в дверях, привалившись плечом к косяку. — Ты чего не спишь? У тебя же выходной.

Она обернулась через плечо. Улыбнулась, и от этой улыбки кухня стала теплее на пару градусов.

— Выходной, — подтвердила она. — Поэтому могу себе позволить готовить нормальный завтрак, а не давиться бутербродом на бегу.

— Так спала бы до обеда, — я кивнул на часы на стене. — Семь утра, Олесь. Выходной для того и придуман, чтобы валяться до двенадцати и потом жалеть, что день прошёл впустую.

Олеся снова повернулась к плите. Сырник на сковороде зашипел, она поддела его лопаткой и перевернула. Я смотрел на её спину, на то, как она чуть привстала на цыпочки, дотягиваясь до верхней полки за тарелкой, и до меня дошло.

Семь утра. Выходной день. Сырники с ванилью и кофе в турке, а не растворимый из банки. Она встала в полседьмого в свой выходной, специально,