Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль
Он не ошибся.
Анна влетела первой, на ходу заправляя выбившуюся из-под повоя прядь, и глаза у неё горели тем самым белым бешенством. За ней, едва протиснувшись в дверной проём, ввалился человек, которого Мстислав видел впервые.
Молодой — лет тридцати, не больше. Загорелое южное лицо, горящие тёмные глаза, широкие мозолистые ладони, которые он прижимал к груди в умоляющем жесте. Одет дорого, но просто — добротный камзол без лишних украшений, высокие дорожные сапоги. И от него волнами шла такая энергия, что воздух в комнате, казалось, начал вибрировать.
— Папа! — начала Анна.
— Дон Мстислав! — одновременно с ней воскликнул южанин, и его голос с перекатывающимся акцентом, перекрыл Аннин без всякого усилия. — Прошу прощения за вторжение, дон Мстислав, я знаю, что это неприлично, что я врываюсь как варвар, и ваша дочь уже пообещала меня зарезать, если я не замолчу, но я не могу молчать, потому что речь идёт о деле моей жизни!
Мстислав медленно опустил руки от шейного платка и с интересом посмотрел на южанина.
— И с кем имею честь? — спросил он.
— Лоренцо, — южанин отвесил короткий, но изящный поклон, не потеряв при этом ни капли своего бешеного напора. — Лоренцо из Южных Республик. Мастер теста. Я в команде вашей дочери, дон Мстислав, и я приехал сюда, чтобы сразиться с северным поваром на турнире.
— Он из моей команды, — процедила Анна сквозь зубы, — и он сейчас вернётся на кухню, где ему и место.
— Анна Мстиславовна, вы прекрасная женщина и страшный человек, но я не уйду! — Лоренцо повернулся к ней с выражением влюблённого, которому отказали, но который не собирается сдаваться. — Дон Мстислав, послушайте. Ваша дочь принесла на кухню лепёшку этого Веверина. Пиццу. Я попробовал и потерял сон.
Мстислав приподнял бровь.
— Потеряли сон?
— Три ночи не сплю! — Лоренцо прижал руки к вискам. — Три ночи лежу и думаю о его тесте! О том, как он добился такой ферментации из северной муки! О корке и проклятом леопардовом узоре, который я видел только у лучших мастеров моей родины! Дон Мстислав, этот человек — гений, и сегодня он устраивает ужин, на который пускают только избранных. Вы приглашены. И я хочу… нет, я умоляю — возьмите меня с собой.
— Лоренцо! — Анна шагнула к нему, и в голосе её зазвенела сталь. — Веверин — наш враг. Через неделю мы выйдем против него на арену. Ты хочешь пойти к врагу в гости и есть его еду?
— Именно! — Лоренцо обернулся к ней, и на его лице не было ни тени смущения. — Анна, вы думаете как полководец, а я думаю как мастер. Полководец не ходит в лагерь врага. А мастер — обязан! Я хочу видеть его кухню. Хочу видеть, как он работает, как двигается и подаёт. Хочу попробовать его еду из первых рук, а не из курьерской коробки. Я хочу смотреть ему в глаза и понять, кто этот человек!
Он повернулся обратно к Мстиславу, и в его тёмных горящих глазах было столько неподдельного азарта, что старый боярин невольно улыбнулся. Этот южанин напоминал ему молодого коня, которому показали открытое поле.
— Лоренцо, — сказал Мстислав, — а вам не кажется, что это даст Веверину преимущество? Он увидит одного из поваров вражеской команды, оценит вас, составит представление…
— Пусть оценивает! — Лоренцо широко развёл руками. — Я не прячусь! Пусть он видит, с кем будет сражаться, и я увижу, с кем буду сражаться я. Это честно, дон Мстислав. Это — уважение между мастерами.
Мстислав посмотрел на дочь. Анна стояла с побелевшими от злости скулами и сжатыми кулаками. Она ненавидела эту идею каждой клеточкой тела — пойти в трактир Веверина как гостья, есть его еду, сидеть за его столом. Для неё это было всё равно что склонить голову перед врагом.
И именно поэтому Мстислав решил, что они пойдут.
— Хорошо, — сказал он, возвращаясь к зеркалу и поправляя шейный платок. — Лоренцо, вы идёте со мной. У меня пригласительный, и если хозяин не возражает — а он не возразит, потому что умный человек, — мы вас посадим за наш стол.
— Дон Мстислав! — Лоренцо просиял так, что, казалось, в комнате стало светлее. — Благодарю! Вы не пожалеете!
— Папа, — сказала Анна ледяным голосом. — Ты не можешь…
— Могу, — Мстислав обернулся к ней и улыбнулся той самой добродушной улыбкой, за которой прятались самые опасные решения. — А ты чего стоишь, Аня?
Анна замерла.
— Что?
— Чего стоишь, спрашиваю. Боишься нас одних отпустить? Или самой любопытно, чем он нас кормить будет? — Мстислав одёрнул кафтан и взял с кресла перчатки. — Собирайся. Поехали вместе.
— Я не поеду к нему в гости! — вспыхнула Анна.
— Поедешь, — сказал Мстислав спокойно. — Потому что ты умная девочка и понимаешь, что увидеть врага на его территории, за его столом, в его лучший вечер — это разведка, а не капитуляция. Полководцы, кстати, тоже ходят в чужой лагерь. Под белым флагом, на переговоры, а потом побеждают, потому что знают, где у противника слабые места.
Анна смотрела на него. В ней боролись две силы — злость и здравый смысл. Злость говорила «не пойду, не унижусь, пусть подавится своим ужином». Здравый смысл говорил «иди, смотри, запоминай, ищи щели в его броне».
Здравый смысл победил. Как всегда побеждал у Долгоруковых, когда они давали ему шанс.
— Двадцать минут, — сказала Анна сквозь стиснутые зубы и вышла, хлопнув дверью.
Лоренцо проводил её взглядом и повернулся к Мстиславу с виноватой улыбкой.
— Она меня убьёт, дон Мстислав. Когда-нибудь точно убьёт.
— Не убьёт, — Мстислав усмехнулся и похлопал южанина по плечу. — Она у меня отходчивая. Просто это долго.
— Как долго?
— Месяца три. Иногда полгода.
Лоренцо побледнел, но отступать было поздно.
* * *
Экипаж Мстислава выехал со двора постоялого дома, и сразу стало понятно, что город изменился.
Мстислав приехал в Вольный город несколько дней назад, и тогда улицы были обычными — торговцы, грузчики, женщины с корзинами, мальчишки-курьеры. Провинциальный северный город, крепкий и работящий, но не более того. А сейчас за окном экипажа творилось что-то похожее на столичную ярмарочную неделю, только без ярмарки.
Улицы были забиты людьми. Явно приезжими. Мстислав считывал это мгновенно, по одежде, манере держаться и выражению лиц. Дорогие кафтаны столичного кроя. Купеческие шубы, которые здесь, на Севере, выглядели нелепо в весеннюю распутицу, но владельцы не снимали их, потому что шуба — это статус. Слуги в ливреях, которые бегали по постоялым дворам и ругались с хозяевами, потому что комнат едва хватало.
— Когда это всё
