Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский
— Мих… — выговорил он наконец. — Я же просто карандашницу уронил. Чего она?
— Сам не понял, — сказал я.
И это была правда. Я понял только, что причина лежала где-то глубоко и копилась давно, а ручки Сани просто оказались последней каплей. Тонкий отчаянный крик Шипучки ещё стоял в голове, и такой регистр у зверей я знал.
Так звучит не усталость.
Саня не стал дожидаться, пока я соображу. Он сунул мне Пухлежуя, бросился к двери, на ходу хватая свою ветровку.
— Я догоню! — крикнул он и выскочил под дождь следом.
Дверь хлопнула во второй раз. В клинике стало тихо, только дождь шуршал по карнизу да Шипучка беспокойно перебирал лапками по стойке, вглядываясь в чёрное стекло, за которым исчезла хозяйка.
Я убрал зверей в стационар и пошёл собирать ручки. Сгибаться было больно, бок отозвался привычной тупой нотой, и я собирал их по одной, медленно, давая себе время подумать.
Я заварил чай и слушал дождь.
Потом замок щёлкнул, и дверь тихо открылась. Вошла Ксюша. Мокрая насквозь, волосы прилипли ко лбу, тушь развезло по щекам двумя серыми дорожками. За ней, ссутулившись, бочком протиснулся Саня, и вид у него был как у пса, который сжевал хозяйскую тапку и сам пришёл сдаваться.
Ксюша остановилась у порога, обхватив себя руками за плечи. Шмыгнула носом.
— Извините, Михаил Алексеевич. — Голос звучал глухо, выжато. — Я просто устала. Саня не виноват, я сама.
Саня открыл было рот заступиться за себя, наткнулся на мой взгляд и закрыл обратно.
Я смотрел на Ксюшу и складывал увиденное за день. Усталость я повидал за свою жизнь в любых видах, у ассистентов, у медсестёр, у себя самого после суток в операционной. Она давала вязкость в движениях, заторможенность, короткое глухое раздражение, которое гаснет, стоит человеку присесть. То, что стояло за Ксюшиными мокрыми ресницами, было другой природы. Отчаяние, загнанное внутрь и подъевшее её изнутри так, что хватило одной упавшей карандашницы.
Руки у неё подрагивали уже третий день, я замечал это над лотком с инструментами и списывал на переработку. Ошибся. Дело было не в кассе и не в Сане.
Я подошёл, поднял отлетевший стул, поставил перед ней.
— Садись, — попросил я.
Она осталась стоять.
— Я в порядке, правда, я пойду домой пере…
— Садись, я сказал, — уже настоял.
Ксюша опустилась на стул. Втянула голову в плечи, уставилась в пол. Саня вжался в стену у стойки и старался не дышать.
Я присел напротив на корточки, поймал её взгляд и негромко заговорил.
— Послушай меня. Я фамтех. Когда хозяин пета скрывает от меня симптом, тогда я ищу не там где надо и теряю животное прямо на хирургическом столе. Я не хочу помогать тебе вслепую.
Я дал словам осесть. И продолжил:
— Ты сорвалась на пустом месте. Руки у тебя трясутся не первый день. Зверь твой воет, потому что чувствует, как тебе плохо. Это не усталость, и мы оба это знаем. Выкладывай. Что стряслось?
Ксюша мотнула головой, упрямо, по-детски. Открыла рот, чтобы снова сказать про усталость, и не смогла.
Губы у неё задёргались. Под моим взглядом, который не отпускал и не торопил, её упрямство кончилось.
Она закрыла лицо ладонями и заговорила сквозь пальцы, быстро, захлёбываясь, будто прорвало плотину.
— Меня выселяют, Михаил Алексеевич.
Глава 6
Голос у Ксюши шёл глухо, сквозь пальцы, и я расслышал не всё, поэтому попросил повторить. Она убрала руки от лица и сказала ещё раз, уже разборчивее, но от этого не легче.
— Хозяйка квартиры подняла аренду вдвое, — продолжила Ксюша. Она жила в студии на Гражданской, двадцать метров, батарея грела через раз, зато близко к метро и хозяйка два года не поднимала цену. Теперь подняла. — Либо плати, либо освобождай к пятнице.
— К пятнице — это послезавтра? — уточнил я.
Ксюша кивнула, шмыгнула и стянула очки, чтобы протереть стёкла. Глаза у неё были опухшие и красные, с мелкими лопнувшими сосудиками, и по щекам блестели мокрые дорожки. Шипучка на стойке тихо скулила и по эмпатии от нее шло тонкое, жалобное:
«Маме плохо… маме плохо… почему маме плохо?..»
Саня стоял рядом, и я видел, как у него ходят желваки. Он переминался с ноги на ногу, сжимал и разжимал кулаки и явно готовился предложить что-нибудь героическое и бестолковое.
— Ксюш, давай по порядку. Сколько теперь нужно платить за аренду? — задал я ей вопрос.
— Много! — начала мяться Ксюша, не решаясь сказать.
— Много это сколько от твоей зарплаты? — спросил уже Саня.
— Почти всё, — она всхлипнула. — У меня после коммуналки и еды останется три тысячи. На месяц. А Шипучке нужен корм, специальный, для кислотных пород, он стоит…
— Понял. Значит, вариант с доплатой отпадает. Я могу дать из кассы, — сказал я, выпрямляясь. — Закроем разницу за первый месяц, за это время найдём нормальное жильё.
Ксюша замотала головой так яростно, что мокрые пряди хлестнули по щекам.
— Это деньги на ремонт! На расширение! Мы неделю копили, я сама шкалу рисовала! Я не возьму ни копейки из общака, Михаил Алексеевич! Тем более хозяйка всё равно неадекватная, она мне ещё и замки менять грозилась! — заявила она.
Я потёр переносицу. Проблема была бытовая, и от этого она казалась простой, но такие проблемы, как я помнил из опыта, имели свойство разрастаться в катастрофы, если от них отмахиваться.
— Ксюш, — я прикинул в уме. — А ко мне может? Поживёшь, пока новую квартиру не найдем.
Ксюша подняла на меня глаза. Щёки, и без того красные от слёз, вспыхнули ещё ярче, до ушей.
— Я не могу стеснять вас с Олесей, — выпалила она торопливо. — У вас только-только всё наладилось, а тут я со своей Шипучкой, которая прожигает занавески, и вы…
— Ксюх! — Саня выступил вперёд и выпрямился. — Погнали ко мне! У меня диван раскладной, места навалом, и Пухлежуй тебя обожает, он тебе каждое утро будет морду в подушку совать!
Ксюша вытерла нос тыльной стороной ладони и посмотрела на Саню. Несколько секунд она молчала, разглядывая его с выражением, которое я бы описал как нежность, стремительно проигрывающую битву со здравым смыслом.
— Шестаков, — сказала она, и голос у неё почти выровнялся. — Я лучше на вокзале спать буду, чем в твоём холостяцком свинарнике. У тебя там на кухне три недели стоит сковорода с макаронами небось.
— Четыре, — машинально поправил Саня и тут же осёкся.
— Значит так, — я принял решение. — Поживёшь пока в клинике. Раскладушка стоит в подсобке, Артура пока нет. Матрас нормальный, одеяло
