Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский
— Уже уходишь, — спросил я.
— Да. Нужно всё-таки проверить эту подпольную арену. Присмотри за ним, — сказал он.
— Температуру держу на тридцати шести и две, влажность семьдесят. Переворачиваю каждые шесть часов, — я кивнул на стационар. — С ним будет лучше, чем с тобой в подвале на Васильевском.
— Знаю. Потому и оставляю.
Я полез во внутренний карман халата и вытащил конверт. Толстый, перетянутый аптечной резинкой, я собирал его со вчерашней выручки. Протянул Артуру.
Он опустил взгляд на конверт.
— Это что?
— Деньги. Возьми на первое время. — Я подержал конверт в воздухе. — В низах с пустыми карманами с тобой даже разговаривать не сядут. На арену Гири за красивые глаза не пускают, там за всё платят вперёд, и за вход, и за информацию, и за то, чтобы тебя запомнили правильно.
Артур качнул головой.
— Я не нахлебник, Покровский. Сам заработаю.
— Заработаешь, — я не убрал руку. — А пока заработаешь, тебя там трижды раскусят и закопают. Считай это вложением в безопасность клиники. Если тебя на первой же неделе утопят в Неве, я останусь с яйцом, которое некому передать, и с дырявым планом дракона. Мне это невыгодно. Так что бери.
— Покровский…
— Бери, Артур. Иначе запру дверь и будешь сидеть тут, пить чай и переворачивать своё яйцо сам. У меня для упрямых пациентов отдельный режим, спроси у Сани.
Артур помолчал. Губы, сжатые в линию, чуть дрогнули и ослабли. Сил спорить с упрямством крепче собственного у него не нашлось, и он сдался единственным доступным ему способом, молча. Взял конверт, прикинул на ладони толщину и сунул в нагрудный карман, к ампуле «Серпентина», что я выдал ему на дорогу.
— Верну с процентами, — сказал он.
— Вернись живым. А проценты вещь обсуждаемая.
Он усмехнулся. Потом толкнул дверь, и в приёмную влетел холодный воздух. Артур шагнул на крыльцо, поднял воротник и пошёл вниз по улице, к остановке. Я смотрел ему вслед, пока он не свернул за угол.
Фонарь напротив мигнул и погас. Светало.
Я закрыл дверь, привалился к ней спиной и постоял. Бок под рубашкой заныл. Я растёр ладонью больное место поверх ткани и пошёл ставить чайник. До открытия оставалось два часа, и я собирался потратить их на эфирограф и кружку чая с чабрецом, потому что желудок с утра уже подавал знакомые сигналы.
В стационаре сопели звери, барсёнок спокойно лежал и смотрел на меня.
Дальше все зарутилось и время потекло незаметно. Неделя прошла как одна длинная смена с короткими провалами в сон.
Мы встали на режим, который Ксюша торжественно окрестила «Копим на расширение». На маркерной доске в приёмной, где обычно висело расписание прививок, она расчертила столбик из десяти делений и подписала сверху круглым старательным почерком: «РЕМОНТ. Первый взнос». Каждый вечер, закрывая кассу, мы подводили итог дня, и Ксюша закрашивала очередной кусочек синим маркером. К пятнице закрашенными стояли семь делений. Она пририсовала рядом улыбающуюся рожицу и кошачьи усы, потому что иначе Ксюша не умела.
Саня в эти дни выкладывался так, что я начал за него беспокоиться. Он встречал клиентов на улице под зонтом, провожал до дверей, таскал переноски, успокаивал нервных хозяев, по три раза на дню бегал к Валентине Степановне за выпечкой для зала ожидания, потому что сытый клиент терпеливее голодного.
К среде он осип, к четвергу начал называть всех котов «партнёрами», а в пятницу я застал его спящим стоя, прислонившись к стеллажу, с переноской в руках. Внутри переноски возмущённо орал жемчужный кот. Саня спал и во сне укачивал его, как младенца.
Ксюша забывала про обед. Я дважды находил её бутерброд нетронутым на стойке и силой загонял её на нашу импровизированную кухню, пока сам стоял на приёме. Её фамильяр, кислотный мимик Шипучка, переселился к ней на плечо и шипел на любого, кто подходил к хозяйке ближе чем на метр. А она его тут же успокаивала и он беспрекословно слушался.
Но все-таки за неделю он трижды прожёг ей воротник халата. Ксюша не ругалась, только меняла халат и говорила, что Шипучка просто за неё переживает.
Сам я вставал к эфирографу в восемь и отходил от него за полночь. И это без преувеличений. Поток клиентов шел такой, что аппарат отрабатывал каждую вложенную в него копейку. Я просвечивал ядра, ловил микротрещины, которых раньше не видел и руками, и старым сканером, писал заключения, проводил небольшие операции. Спина к вечеру переставала разгибаться, в глазах плыли зелёные разводы от экрана, но клиника наполнялась деньгами, и деления на доске синели одно за другим, и ради этого стоило терпеть.
Вольтовый детёныш, которого мы с Олесей выходили после той ночи под ливнем, понемногу обживался в стационаре. Рёбра срослись, контур держал ровную сеть, синие разряды по пепельной шерсти больше не пробегали. Имя ему так и не дали.
Толик нас тогда прервал, и пока он оставался просто «малым». Меня он по-прежнему не подпускал. Стоило мне в перчатках открыть вольер, по шерсти бежали злые короткие искры, и зверь шипел, вжимаясь в угол. А вот при Олесе он гас. Она наклонялась к решётке, и контур схлопывался в тишину, искры тонули, детёныш утыкался мордой ей в ладонь и мурчал низко, на всё тело. Эфирный глушитель в одном лице. Перед каждой сменой в кафе она забегала на пару минут к нему в стационар. Эти пара минут у вольера да записки на кухне — вот и всё, что осталось у нас за неделю.
Потому что в кафе «У Марины» навалился сезон банкетов. Чьи-то юбилеи, два корпоратива подряд, поминки, свадьба с двумя сотнями гостей. Олеся уходила до моего пробуждения, возвращалась, когда я уже спал, и единственным каналом связи между нами стал кухонный стол. Мы оставляли друг другу записки на оборотках чеков, прижатые солонкой.
«Бок мажешь?» — её почерк, с резким наклоном.
«Мажу. Суп в холодильнике, разогрей», — мой.
«Съела. Спасибо. Спи».
Я находил эти бумажки утром, перечитывал и убирал к себе, сам не понимая зачем. К пятнице их набралось штук пятнадцать. Я стоял на кухне и тосковал по официантке, которую видел в последний раз спящей за неплотно прикрытой дверью комнаты. Смешно.
