Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский
Комарова сглотнула. Горло у неё дёрнулось, и звук вышел сухой. Она искала, чем ответить, как сохранить лицо, я видел это по тому, как заходили желваки, но крыть было нечем, и она это понимала лучше меня.
Тогда она развернулась к дежурным. Краска неровными пятнами вернулась ей обратно в лицо, и весь страх, который она не могла выместить на мне, выплеснулся на них.
— Чего встали? — рявкнула она. — Забирайте тварь и в машину. Живо!
Каблуки крутанулись на месте. Она вылетела из приёмной, не оглядываясь, рванула дверь на себя так, что колокольчик зашёлся захлёбистым дребезгом и долго потом качался. Через стекло я увидел, как она, прямая, как палка, идет к фургону и как с размаху захлопывает за собой дверцу кабины.
Воцарилась долгожданная тишина.
Грузный и жилистый переглянулись. До них дошло всё, что произошло, и дошло куда скорее, чем доходило до их начальницы. Они, не торопясь, сняли бокс с тормоза и покатили к выходу, на этот раз бережно, придерживая его с двух сторон. У самого порога грузный остановился. Обернулся ко мне, и на его помятом, усталом лице было написано простое, честное уважение, какого я давно не видел в глазах человека при его должности.
— Красиво вы её, Михаил Алексеевич, — сказал он негромко, чтобы не услышали в фургоне. — Прямо по всем правилам. Мы, считайте, этот чип и не сканировали вовсе. Подобрали найдёныша на улице, отвезли куда положено. Так и в рапорте будет.
— Спасибо, — сказал я.
— Это вам спасибо, — он кивнул вниз и в сторону, на всё ещё целую щёку, и хмыкнул, после чего добавил: — За лицо. Будьте здоровы, док.
Жилистый кивнул мне на прощание, и они выкатили бокс за дверь. Я смотрел в окно, пока белый фургон не завёлся, не сдал назад и не уполз со двора в сторону проспекта, увозя спящую химеру туда, где её хотя бы не будут стравливать насмерть. Большего я для неё сейчас сделать не мог, и это царапало, но из всех возможных исходов этот был не самым плохим.
Огни задних фар мигнули за углом и пропали.
Я выдохнул. Только теперь, когда двор опустел, я почувствовал, как ноет раненый бок и как гудят ноги. На самом деле странно, что он всё ещё не прошёл, я-то думал, что там уже остаточная боль, но не похоже…
Адреналин уходил, оставляя после себя ту особую усталость, какая бывает после долгой операции.
И вот в эту звенящую тишину врезалась Ксюша.
Она сорвалась от стойки с коротким, тонким визгом и кинулась мне на шею, я и сообразить ничего не успел. Маленькая, лёгкая, она повисла на мне, обхватив руками.
— Михаил Алексеевич! — захлёбывалась она куда-то мне в плечо. — Вы гений! Вы её просто… вы её размазали! По стенке! Я ничего не поняла, про страховку, про синдикат, но как она побледнела! Как она вылетела отсюда!
Я застыл, не очень понимая, куда деть руки. Ксюша вообще-то шарахалась от прикосновений и лишний раз ни к кому не подходила. А сейчас висела на мне и трясла за плечи. Я неловко похлопал её по спине.
— Ну, будет, будет, — пробормотал я. — Будет тебе. Сядь, ты весь день на ногах.
Она красная, счастливая, отлипла, поправила очки и смущённая собственным порывом засмеялась.
Дверь хирургии распахнулась.
Саня вылетел первым, и по его лицу было видно, что он слышал каждое слово через тонкую перегородку. Сиял он так, что хоть лампы в приёмной выключай.
— Миха! — он подлетел, хлопнул меня по плечу обеими руками. — Миха, да ты акула! Натуральная акула юриспруденции! Я там за дверью стою, думаю, всё, кранты, сейчас опечатают, а ты её, раз! Страховой компанией по темечку! Я аж дышать перестал! — он обернулся к выходившему следом Артуру и ткнул в меня пальцем. — Видал, Горай? Вот как дела делаются. На кулаках любой дурак может, а ты попробуй человека одной бумажкой так уработать, чтобы он сам себя боялся. Учись, пока я добрый.
Артур медленно вышел из хирургии. Просто остановился, посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.
— Сильно, док, — сказал он наконец, и в этих двух словах от него было больше, чем во всех Саниных восторгах. — Очень сильно. Я думал, ты просто хороший врач. А ты их собственную кухню знаешь лучше, чем они сами.
Артур чуть прищурился. Мы поняли друг друга без лишних слов.
А из стационара, перекрывая нас всех, грянул скрипучий, торжествующий голос. Феликс, который весь разговор сидел тихо, теперь сорвался с жёрдочки, влетел в приёмную, шумно молотя крыльями, и приземлился на верхушку стеллажа, выпятив грудь.
— Бюрократическая машина дала сбой перед лицом пролетарского интеллекта! — проскрипел он на всю клинику. — Аппарат угнетения посрамлён! Слава товарищу Покровскому, который голыми руками вырвал жало у цепного пса системы! Смерть коррупционерам и страховым спекулянтам!
— Феликс, — сказал я устало. — Ты великолепен. Но сейчас, молчание, это золото. Так что помолчи.
— Молчание есть форма соглашательства! — отрезал он и, кажется, остался очень доволен собой.
Саня заржал в голос. Ксюша прыснула в ладошку. Даже у Артура дрогнул уголок рта.
Я оглядел их всех. Отмытый наспех кафель, губу Сани с кровоподтеком, серое после «Серпентина», но живое лицо Артура, нахохлившуюся на стеллаже сову с программой давно умершей идеологии в голове. Свою клинику. Свою странную, ни на что не похожую команду.
Кризис прошёл стороной. Клиника стояла. Все были целы. А я снова, в который уже раз, вытащил то, что вытащить было нельзя. Без оружия, без кулаков, одним-единственным, чего у меня не отнять никакому синдикату и никакой инспекции. Тем, что я знал.
Я улыбнулся.
— Так, — сказал я. — Кто-нибудь, поставьте чайник. И, Ксюш, посмотри, остались ли там пирожки Валентины Степановны. Кажется, мы их сегодня заслужили.
* * *
На следующий день я поймал Артура в дверях, в начале седьмого.
Он уже застегнул куртку и перекинул через плечо обмотанной синей изолентой рюкзак.
На улице ещё не рассвело, фонарь над крыльцом тянул в приёмную
