Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский
— Не помрёт.
Я открыл верхний ящик, достал шприц и ампулу с минерально-солевым раствором, эфирный утяжелитель, которым я пользовался при калибровке левитационных пород. Набрал полтора кубика, проверил иглу и вколол Жорику в холку. Мопс пискнул и дёрнулся, но Ксюша придержала его за загривок.
Я убрал шприц и начал массировать Жорику живот. Круговыми движениями, по часовой стрелке, продавливая мягкую шерстистую складку над диафрагмой. Через полминуты из глубин мопса поднялось утробное протяжное урчание, от которого завибрировала платформа эфирографа.
— Саня, — сказал я. — Возьми поводок. Крепко держи.
Саня подскочил и перехватил поводок обеими руками. Я отстегнул фиксаторы.
Жорик, покачиваясь повис в воздухе над платформой. Урчание нарастало, и по эмпатии от мопса пришло короткое, сосредоточенное:
«Щас… щас… щааааас…»
Мопс издал звук. Описать его можно только как писклявый, продолжительный выхлоп, от которого Ксюша зажала нос, Саня отвернулся и выругался, а женщина-хозяйка прижала ладонь ко рту.
Жорик начал снижаться. Медленно, покачиваясь, как сдувающийся матрас, он опускался к платформе, продолжая издавать мелкие писклявые звуки на выдохе. Через десять секунд четыре кривые лапы шлёпнулись о металлическую поверхность, мопс радостно отряхнулся, замотав обрубком хвоста.
По эмпатии тут же хлынуло счастливое:
«Пол! Пол вернулся! Жрать! Гулять! Жрать!»
— С вас три тысячи за укол и консультацию, — сказал я, снимая перчатки. — И больше никаких шариков с гелием. В следующий раз он у вас в форточку улетит, и будете ловить по району с сачком.
Женщина горячо закивала, расплатилась, подхватила Жорика на руки и вышла, прижимая мопса к груди так плотно, будто боялась, что он взлетит прямо с крыльца.
Саня помахал рукой перед носом, разгоняя остатки гелиевого выхлопа.
— Боевой газ, — констатировал он, открывая форточку. — Надо было к нему корзинку привязать. Катали бы детей по району, озолотились бы.
Ксюша за стойкой тихо смеялась, уткнувшись лбом в сложенные руки. Шипучка на её плече щёлкала челюстями, принюхиваясь к запаху, который явно не входил в ее представления о мире.
К полудню поток клиентов схлынул. Я закончил с грифонёнком, у которого западал третий эфирный клапан, выписал рецепт и отпустил хозяйку. Вымыл руки, вытер полотенцем, сел за стойку и потянулся к кружке с чаем, которая успела остыть.
Колокольчик над дверью тренькнул.
Олеся вошла быстро, пригнувшись от ветра, она захлопнула за собой дверь коленом, потому что обе руки были заняты. В правой она держала пакет, из которого торчал край фольги, а в левой, картонный стаканчик с кофе, судя по надписи маркером на крышке, двойной, без сахара. Мой.
Она была в рабочем фартуке, наспех накинутой куртке поверх него. Под глазами лежали тени от двенадцатичасовых смен и череды банкетов, но когда она увидела меня за стойкой, лицо у неё изменилось. Тени остались, усталость тоже, но поверх них проступило что-то тёплое и мягкое.
Я встал и подошёл.
— Привет, — сказала она и протянула мне стаканчик. — Вырвалась на пятнадцать минут. Соскучилась.
Я забрал стаканчик, и мои пальцы накрыли её. Она не убрала руку. Кожа у неё была холодная от улицы и чуть шершавая от постоянного мытья посуды.
— Я тоже, — сказал я. — Когда у вас закончатся эти банкеты?
— В воскресенье последний. Свадьба на сто двадцать человек, Марина уже третий день маринует мясо, у неё весь холодильник забит и характер соответствующий.
— Значит, в понедельник я тебя украду. На целый выходной. Телефон выключаешь, фартук снимаешь, и мы идём куда-нибудь, где не пахнет рагу.
Олеся фыркнула.
— Покровский, от тебя пахнет антисептиком и шерстью. Ты уверен, что хочешь критиковать чужие запахи?
— Шерсть Пуховика это благородный аромат, — возразил я. — Элитная парфюмерия для ценителей.
Она засмеялась, тихо, чтобы не мешать, и я почувствовал, как её пальцы под моими чуть сжались. Мы стояли у стойки администратора, пакет с рагу лежал между нами на столешнице, и пятнадцать минут казались одновременно вечностью и ничем.
Саня за нашими спинами внезапно увлёкся потолком. Он стоял, запрокинув голову, и с огромным интересом разглядывал плафон лампы. Ксюша уткнулась в регистрационный журнал и заполняла карточку с такой сосредоточенностью, словно от правильного написания клички пациента зависела судьба мировой ветеринарии.
Олеся скосила на них глаза и чуть улыбнулась.
— Твоя команда очень тактичная, — шепнула она.
— Они учатся, — шепнул я в ответ.
Олеся придвинулась ближе.
— Миш, — сказала она совсем тихо, так что я скорее прочитал по губам. — Я правда соскучилась. Записки на кухне, это мило, но мне их мало.
Я открыл рот, собираясь ответить что-то такое, от чего записки на кухне покажутся жалким суррогатом.
Из стационара ударил крик.
Высокий, срывающийся, с раскатистым «р» и металлическим дребезжанием, который мог издать только один обитатель моей клиники, тот, кого природа наградила голосовым аппаратом совы и словарным запасом марксиста.
— Ахтунг! — Феликс орал так, что стёкла в стеллаже зазвенели. — Внимание! Буржуазный инкубатор! Оно лезет! ЯЙЦО ВЫЛУПЛЯЕТСЯ!!!
Олеся вздрогнула и вцепилась мне в рукав халата. Ксюша вскочила из-за стойки, журнал грохнулся на пол. Саня выронил швабру, и черенок с деревянным стуком покатился по кафелю к стеллажу.
Я сунул стаканчик с кофе Сане в руку, развернулся и побежал к стационару.
Дверь стационара я рванул на себя, и оттуда ударило жаром.
Густым, плотным, как из открытой печи. Воздух обдал лицо и забился в лёгкие, я вдохнул и закашлялся, потому что температура в помещении подскочила градусов на пятнадцать и дыхание перехватило от резкого перепада. Пот мгновенно выступил на лбу и потёк по вискам.
Термовольер стоял у дальней стены.
Обычно он горел ровным багряным огнём, спокойным. Сейчас он пульсировал. Багровые вспышки шли одна за другой, быстрые и тяжёлые, будто внутри колотилось огромное сердце, и с каждым ударом свет разгорался ярче, заливая стены стационара красными волнами. Тени от вольеров прыгали по потолку.
Я шагнул ближе, заглянул внутрь и увидел трещину на яйце.
Вэллор идет!
Глава 7
Тонкая, чёткая линия шла наискосок через верхнюю треть скорлупы, от макушки к экватору. Из щели пробивался свет. Яркий, с золотистым оттенком, от которого у меня заломило глаза, и я прищурился. Свет Ядра. Чистый, концентрированный, такой плотный, что я почувствовал его кожей лица.
Тихий влажный треск прошёл по скорлупе, и трещина удлинилась на сантиметр. Из нового разлома выдавился крохотный пузырёк эфирной жидкости и скатился по багряной поверхности, оставляя за собой дымящийся след.
Феликс сидел на жёрдочке у противоположной стены, нахохлившись и раздувшись вдвое обычного. Рептильные зрачки были сужены в щёлки от яркого света. Он переступал с лапы на
