Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль
— Одного неверия мало, — серьёзно заявил инспектор. — Вы заметили ещё какие-нибудь улики?
— Нет, я… Я даже не успела толком оглядеться…
— И нечего вам там оглядываться! — вспыхнул Толбузин. — Подумать только! Я ведь решил, что вас беспокоит душевное несчастье! А вы задумали опорочить честь нашей станции! Будто кто-то замыслил преступление! Это же надо! Как вы помыслить о таком могли, Пелагея Константиновна?! Как в вашу юную светлую голову такое пришло?! Да разве кто-то мог желать зла вашему батюшке?! Этому честнейшему достойнейшему человеку?!
— Отец, — неожиданно заглянул в кабинет Фёдор, и тем самым хотя бы прервал эту бессмысленную патетическую тираду, — там насчёт угольных поставок господин пожаловал. Очень надёжный господин, — добавил вполголоса. — Лично ручаюсь за него.
— Не до того мне, Фёдор, — бросил раздражённо Толбузин-старшей. — Проси обождать. И вообще, займись уже делом. Да и!.. — Фёдор уже собирался закрыть дверь, как начальник его остановил: — И Пелагею Константиновну препроводи, пожалуйста, на выход.
Климент Борисович гневно свернул очами, но я его взоров нисколько не боялась. Со спокойным достоинством выдержала его взгляд, а затем коротко поклонилась и шагнула обратно к двери.
— Я это так просто не оставлю, — сообщила напоследок и всё же покинула кабинет начальника.
Глава 15.
По дороге от станции я всё-таки зашла в церковь и договорилась об отпевании и панихиде, как обещала матушке. Всё-таки дело было важным и откладывать его не представлялось возможным. Однако я не переставала размышлять о вещах более приземлённых и менее богоугодных.
Нисколько не сомневалась, что найденный вещдок имеет прямое отношение к трагическим событиям. Откуда такая уверенность? Будем считать, что интуиция. Вот только Вяземский был прав — далеко на одной интуиции не уедешь. Если я хочу во всём разобраться и докопаться до истины, придётся ещё потрудиться. Причём трудиться предстояло именно мне — никому другому подобное и в голову не приходило. Для всех остальных вопрос был уже решён — Константин Аристархович погиб в силу несчастливого стечения обстоятельств, оставалось его лишь оплакать честь по чести и схоронить по всем правилам.
О том же пеклась и Евдокия Ивановна. Кроме того, у неё имелся ещё один «незакрытый гештальт».
— Фёдор Климентович, полагаю, крайне поспособствовал в решении заупокойного служения? — тотчас осведомилась она, как только я вернулась домой и сообщила, что все договорённости со священником улажены.
— Разумеется. Крайне поспособствовал, — без зазрения совести соврала я.
— Прекрасно. Всё-таки замечательный он молодой человек, — вздохнула она, растроганная уже вовсе не смертью супруга.
Не знаю, что сейчас меня раздражало больше — её весьма быстрая адаптация после смерти мужа или непрестанные воздыхания о Толбузене-младшем. Но я решила, что это такая форма психологической защиты — матушка «переключилась» на другую задачу, дабы не утонуть в личном горе.
— Конечно, маменька, — процедила я сквозь зубы и уже собиралась подняться в свою комнату, как Евдокия Ивановна остановила меня вопросом:
— А не предложил ли о тебе прогулки? Или визита в гости?
— Мама, — произнесла я, остолбенев, — какие прогулки? Завтра похороны отца.
— Да-да, ты права, Пелагеюшка, права, — спохватилась мама. — Фёдор Климентович чтит приличия. Должно быть, он позовёт тебя на девятый день. Надо будет шепнуть ему, что время скорби отмерено…
Я чуть не закатила глаза от гнева. Евдокия Ивановна, разумеется, могла не знать о тех слухах, что повсеместно сопровождали Фёдора Толбузина. А если и слышала, вполне могла пропустить их мимо ушей, сочтя чепухой. Но меня страшно бесило, что она не замечала иных признаков полной несостоятельности Фёдора как жениха. Да от него же за версту разило непристойным образом жизни! Как бы он ни рядился, а внимательный взгляд и нюх не обманешь!
Однако всё это оставалось безразлично Евдокии Ивановне. Она уже нарисовала себе «идеальный образ жениха», которые не в силах были пошатнуть никакие доводы. Видимо, так и работаю в сознании людей когнитивные искажения. Но о том не стоило рассуждать в присутствии маман, и в виду бесполезности данных разговоров, и в виду того, что она, не дай бог, решила бы, что я тронулась умом.
— Я пойду к себе, маменька, — решила я.
— А как же ужин? — встрепенулась Евдокия Ивановна.
— Прошу, поужинайте без меня. Мне… опять нездоровится.
— Ах, дитя моё! Неужто так тяжко подействовало на тебя потрясение?! Ежели хочешь, побуду с тобой — почитаю и подержу за руку…
— Нет-нет, маменька, не стоит. Я просто пораньше лягу спать. Завтра нужно будет встать пораньше.
— И то верно, — наконец согласилась она. — Отдыхай, мой ангел. Завтра и впрямь трудный день дня нас всех…
Она понурилась, и серая тень печали прошлась по её лицу. Я поняла, что мама в самом деле тяжело переживает. Это я, а вовсе не она, сейчас должна сидеть рядом и держать её за руку, утешать и вести разговоры.
Однако я скорбела по-своему. Мне нужно было как можно скорее отыскать другие улики, пока это ещё возможно. Если хоть что-то сохранилось на месте трагедии, я обязана туда снова пойти и спокойно, методично обследовать место происшествия. А для этого мне необходимо пробраться туда скрытно, никого ни о чём не оповещая. Иначе меня снова остановят, снова примутся мешать. И так уже почти двое суток упущено. И чем больше проходило времени, тем меньше была вероятность что-нибудь застать. Сейчас я могла лишь надеяться на своё упрямство и острый ум, который не раз отмечал мой покойный отец. Настало время применить его в непростом, но крайне важном деле.
Потому, идя по лестнице, я мысленно примерялась к намеченному плану. Покинуть комнату нужно незаметно и также незаметно возвратиться. На такой случай имелся всего один, уже проверенный лаз — через окно. Моя предшественница пару раз его уже опробовала, правда, без казусов не обошлось — Пелагея едва не выдала сама себя, неаккуратно оступившись. Она подвернула ногу на нижнем уступе, который служил важной ступенью перед тем, как очутиться на земле. Тогда она подвернула ногу, но, к счастью, травма оказалась незначительной.
А сбегала она как раз к отцу на станцию, вечерами, когда Евдокия Ивановна особо лютовала. В конце концов Константин Аристархович строго-настрого запретил дочери совершать
