Водный барон. Том 4 - Александр Лобачев
Внизу, в чреве трюма, раздался лязг, от которого у меня заныли зубы. Кузьма, орудуя кувалдой и ломом, выбил кулачковую муфту левого колеса.
Баржа вздрогнула, как раненый зверь, получивший удар под дых.
Левое колесо, лишившись жесткой связи с валом, мгновенно остановилось, превратившись в огромный тормоз. Лопасти, зарывшиеся в воду, создали чудовищное сопротивление. Правое же колесо, получив всю ярость пара, вгрызлось в поток с удвоенной силой.
Нас закрутило.
Корма, толкаемая одним колесом, пошла в занос. Нос, увлекаемый течением, пошел в другую сторону. Баржа крутилась волчком, поднимая волну, которая захлестывала на палубу, смывая угольную пыль и сбивая людей с ног.
— Держись! — орал я, вцепившись в леер так, что побелели костяшки. — Сейчас тряхнет!
Мир вокруг завертелся. Берег, лес, вода — все смешалось в темную, смазанную карусель. Деревянный корпус стонал, шпангоуты трещали, гвозди скрипели в пазах. Казалось, баржа сейчас просто развалится под действием скручивающих сил, рассыплется на доски, как карточный домик.
Но она выдержала. Мы строили её на совесть, не жалея железа на скобы.
Когда нос, окованный железом, наконец посмотрел вверх по реке, в сторону Малого Яра, строго против черной, маслянистой струи течения, я скомандовал:
— Включай левую! Синхронизируй! Полный вперед! Оба борта!
Лязг муфты прозвучал как выстрел пушки. Удар по трансмиссии был таким, что вал, казалось, сейчас скрутится в штопор. Но старые оси телег, из которых мы его ковали, оказались крепче, чем я думал.
ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!
Ритм машины изменился мгновенно.
Если раньше, идя по течению, Зверь работал весело, с перестуком, проглатывая обороты, то теперь звук стал тяжелым, низким, натужным. Машине больше не помогала река. Теперь она боролась с ней. Это была честная, грубая драка: энергия сжатого пара против гравитации и массы воды.
Я стоял у борта, глядя на темнеющий берег. Ветер бил в лицо, но теперь это был ветер, рожденный нашей скоростью.
Это был момент истины.
Вся наша затея, весь этот месяц голода и бессонных ночей, сводился к одной простой задаче. Сможем ли мы идти против течения быстрее, чем идет пешеход?
Если мы будем стоять на месте относительно берега — значит, наша скорость равна скорости течения (около пяти километров в час). Это провал. Мы станем легкой, неподвижной мишенью для лучников и катапульт, огромной «уткой», которую расстреляют с берега.
Если нас понесет назад — это катастрофа. Значит, машина слабее реки. Значит, физика победила инженерию.
Но если берег поплывет назад…
Я выбрал приметную сосну на высоком яру — кривую, с раздвоенной верхушкой, похожую на вилку, чернеющую на фоне догорающего заката.
— Ну… — шептал я, не отрывая взгляда от дерева. — Давай, родимая… Не подведи…
Секунда. Сосна напротив меня. Вода бурлит за бортом, пена летит клочьями, колеса молотят реку, но сосна стоит. Мы стоим. Паритет сил.
Две секунды. Сосна все еще напротив. Сердце упало куда-то в пятки. Не тянет? Неужели всё зря?
Три секунды.
Сосна медленно, неохотно, дюйм за дюймом, поползла вперед. К корме.
— Идем! — выдохнул я, не веря своим глазам. — Идем, мать вашу!
— Идем! — заорал Никифор с носа, размахивая шапкой, чуть не свалившись за борт от радости. — Мирон, мы идем против воды! Берег едет!
Скорость была небольшой. Километра три или четыре в час относительно земли. Пешеход на берегу обогнал бы нас быстрым шагом. Но это была победа. Мы победили природу. Мы шли туда, куда хотели мы, а не туда, куда несла вода. Мы сломали правило, по которому жили речники тысячи лет: «против воды — только бурлаки или ветер».
Бурлаков не было. Ветра не было. Был только уголь.
— Кузьма! — я сунул голову в дымящий люк. Жар ударил в лицо как из печки. — Что с давлением?
— Четыре очка! — крикнул он снизу. Лицо его блестело от пота, очки съехали на кончик носа. — Держу! Но уголь жрет как не в себя! Топка красная, колосники сейчас потекут!
— Дай мне максимум! — крикнул я, чувствуя, как азарт вытесняет страх. — Я хочу знать наш предел! Открой сифон! Форсируй тягу!
— Лопнем, Мирон! Трубы прогорят! У нас нет пламегасителей!
— Открывай! Нам нужно знать, на что мы способны в бою! Сейчас или никогда!
Кузьма перекрестился размашисто, грязной пятерней, и дернул рычаг сифона — устройства, подающего струю отработанного пара прямо в дымоход для создания искусственной тяги.
Звук выхлопа стал оглушительным.
ФУХ-ФУХ-ФУХ!
Искры из трубы полетели сплошным вулканическим столбом, освещая палубу багровым, зловещим светом. Казалось, мы плывем на извергающемся вулкане. Колеса взбили воду в такую пену, что корма скрылась в белом облаке.
Баржа заметно ускорилась. Сосна на берегу поплыла назад быстрее. Теперь мы шли со скоростью хорошего бегуна трусцой.
— Никифор! — крикнул я сквозь грохот. — Лаг! Замеряй скорость! Цифры мне нужны!
Никифор бросил за борт с носа деревянную чурку, привязанную к веревке с узлами, завязанными через каждые полторы сажени. Это был лаг — наш примитивный спидометр. Чурка упала в воду и поплыла назад. Никифор перебирал веревку, считая узлы, проходящие через его руку за время, пока песок сыпался в маленьких песочных часах (мой трофей с купеческой ладьи, который я берег как зеницу ока).
— Узел! — орал он, глядя на веревку. — Два! Три! Четыре! Четыре с половиной узла!
Я быстро посчитал в уме, переводя морские единицы в понятные величины.
Четыре с половиной узла относительно воды. Нет, стоп. Лаг меряет скорость относительно воды. Течение здесь сильное — около двух с половиной узлов. Значит, наша путевая скорость против течения — два узла. А собственная скорость судна — почти семь узлов! Тринадцать километров в час.
Для грузовой баржи с плоским дном и обводами кирпича — это фантастика. Ни одна гребная галера, ни один струг не могли держать такую скорость против течения дольше пары минут — гребцы просто сдохнут, порвут жилы. А мы могли идти так часами. Пока в трюме есть хоть горсть угля.
— Есть запас! — крикнул я сам себе. — Мы быстрее любого гребца!
Я прошел по палубе, проверяя крепеж.
Вибрация на полном ходу была страшной. Мелкие гвозди вылезали из досок настила, словно черви после дождя. Ведро с водой, забытое у рубки, поползло по настилу само по себе, стуча дужкой, и опрокинулось. Ванты звенели, как натянутые струны.
«Надо будет перетянуть весь крепеж, когда вернемся, —
