Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын
Я посмотрел на карту и почувствовал, как внутри меня растёт то же чувство, которое я испытывал, когда Тигран показывал мне неопознанные спектральные линии. Мы нашли нечто, что не могли объяснить. И это нечто ждало нас там, внизу.
— Запишите координаты, — сказал я, отдавая планшет Воронову. — Мы вернёмся к ним позже, когда у нас будет больше данных. Пока — продолжаем работу.
Он кивнул и вернулся к своей панели. Я снова повернулся к картографической станции, глядя на планету, которая медленно вращалась под нами. Мы не знали, что скрывается в этих аномалиях. Но мы знали, что ответы — там, внизу, и что мы должны быть готовы к тому, чтобы их найти.
Я увеличил изображение одного из участков с пониженной гравитацией. На снимке в видимом диапазоне это была просто равнина — покрытая травой, пересечённая рекой, с небольшими холмами на горизонте. Всё выглядело естественно, как тысячи других равнин на планете. Но я знал, что под этой травой, под этой землёй, скрывалось что-то, что не должно было быть там.
— Что ты там ищешь? — услышал я голос Леонида Владимировича. Он стоял за моей спиной, глядя на экран.
— Не знаю, — ответил я. — Но я чувствую, что там есть что-то, что мы должны увидеть.
Он помолчал, потом положил руку мне на плечо, и я почувствовал тяжесть и тепло его ладони.
— Мы увидим, — сказал он тихо. — Мы всё увидим. Но не сейчас. Сначала — работа. Данные. Терпение.
Я кивнул и выключил экран.
Он был прав. Мы не могли торопиться. Мы должны были ждать, наблюдать, запоминать. И когда придёт время — мы будем готовы.
Я снова повернулся к картографической станции и начал обработку следующей полосы данных.
На пятые сутки мы перешли к детальному анализу растительности.
Это была работа, которую ждал Тигран, — и я видел, как он, обычно такой улыбчивый и лёгкий в общении, становится другим, когда садится за спектральные данные. Он был сосредоточен, почти суров, и его пальцы, всегда такие живые и подвижные, двигались по сенсорам с точностью часового механизма. Я стоял у его рабочей станции, глядя, как на экране один за другим разворачиваются спектры, снятые с поверхности планеты.
— Смотрите, — сказал он, не оборачиваясь, и я подошёл ближе. — Это спектр растительного покрова в экваториальной зоне. Сравните с земным.
Он вывел на экран два спектра: один — контрольный, снятый с земных лесов ещё на старте, другой — свежий, с Сестры. Я посмотрел на них и сразу увидел разницу. Земной спектр имел характерный «зелёный провал» — область поглощения хлорофилла в районе 680 нанометров, за которой следовал крутой подъём отражения в ближнем инфракрасном, так называемый «красный край». Сестринский спектр был иным.
— Пик смещён в красную область, — сказал я, показывая на экран. — На десять-двенадцать нанометров.
— Именно, — голос Тиграна звучал тихо, почти торжественно. — Это не хлорофилл. Или не только хлорофилл. Посмотрите сюда, — он увеличил участок спектра в области 500–600 нанометров. — Видите эти узкие пики?
Я увидел: три чётких, острых пика на фоне плавной кривой, похожие на иглы на гладкой поверхности.
— Каротиноиды? — предположил я.
— Возможно, — он покачал головой. — Но не земные. У земных каротиноидов пики более размытые. Здесь же — кристаллическая структура. Как будто пигменты упакованы в какие-то очень упорядоченные агрегаты. Это может быть связано с адаптацией к более интенсивному излучению — звезда здесь светит чуть жёстче.
— Или, — я решил озвучить свою догадку вслух, — это совершенно иной тип фотосинтеза.
Тигран на мгновение обернулся и посмотрел на меня — и я увидел в его глазах ту самую смесь восторга и научного любопытства, которую помнил по его лаборатории на «Горизонте».
— Вот именно, — сказал он. — Мы смотрим на мир, где эволюция пошла другим путём. Возможно, их основной фотосинтетический пигмент поглощает не красный и синий, как наш хлорофилл, а зелёный и ультрафиолет. Тогда эти леса в видимом спектре — они не зелёные, как нам кажется. Они должны быть...
Он замолчал, что-то быстро вычисляя на экране.
— ...фиолетовыми. Или тёмно-пурпурными. Мы просто не видим этого, потому что наши глаза настроены на земной спектр. А сенсоры «Горизонта-М» показывают нам то, что мы привыкли видеть.
— Значит, наши карты — это иллюзия? — спросил я.
— Не иллюзия, — поправил он. — Интерпретация. Мы переводим свет в те цвета, которые понимаем. Настоящие цвета планеты мы сможем увидеть только там, — он кивнул вниз, в сторону Сестры, — когда спустимся на поверхность.
Я смотрел на спектры и думал о том, как много мы не знаем. Каждый новый сантиметр карты, каждое новое спектральное окно открывало не просто данные — оно открывало новую реальность, которую мы должны были понять с нуля.
— Продолжайте, — сказал я. — Мне нужно знать всё.
Он кивнул и снова повернулся к экрану. Пальцы его летали над сенсорами, и я слышал, как он бормочет что-то себе под нос — уже не на русском, а на армянском, быстром и певучем. Я не понимал слов, но чувствовал, что он говорит о чём-то важном, о чём-то, что заставило его сердце биться чаще.
Через час он оторвался от экрана и подошёл ко мне.
— Я сделал предварительный анализ, — сказал он. — На планете как минимум три различных типа растительных сообществ. Первый — это то, что можно назвать «лесным»: крупные формы, высокая плотность биомассы, сложная вертикальная структура. Второй — «степной»: низкая растительность, корневая система уходит глубоко в почву. И третий — что-то, что я не могу отнести ни к одной из земных категорий. Это растения, которые, судя по спектру, вообще не используют фотосинтез.
— Как это? — спросил я, чувствуя, как внутри меня поднимается холодок.
— Хемосинтез, — ответил он, и его голос дрогнул. — Они получают энергию не от света, а от химических реакций с породой. Мы видели это на Земле — у бактерий. Но чтобы целые экосистемы, целые леса существовали на хемосинтезе... это невероятно. Это значит, что в почве есть что-то, что может быть использовано в качестве источника энергии. Может быть, сероводород. Может быть, метан.
