Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

Он замолчал и посмотрел на меня. Я чувствовал его взгляд — и в нём не было страха, было только восхищение.

— Андрей Леонидович, — сказал он, — мы нашли мир, который отличается от всего, что мы знали. Мы должны быть осторожны. Но мы должны понять его.

Я положил руку на его плечо и почувствовал, как его тело слегка дрожит — то ли от напряжения, то ли от волнения.

— Мы поймём, — сказал я. — Мы не для того летели сюда восемь лет, чтобы остановиться сейчас.

В лабораторном отсеке, где Михаил и Пётр Ильич работали над гидрологическими данными, было тихо. Только мягкое гудение приборов и редкие щелчки сенсоров нарушали эту тишину.

Я подошёл к рабочей станции Михаила и посмотрел на экран, где разворачивалась трёхмерная карта океанского дна. Она была похожа на карты земных океанов — с подводными хребтами, глубоководными желобами, плоскими равнинами абиссали, — но я заметил несколько странных деталей.

— Что это? — спросил я, показывая на участки, где дно было удивительно ровным, почти как бетонная плита.

— Я как раз изучаю это, — ответил Михаил, не оборачиваясь. — На этих участках дно имеет необычную структуру. Оно не похоже на осадочные породы и не похоже на вулканические образования. Скорее, на что-то вроде корковых слоёв, образовавшихся в результате длительной химической активности.

— Или, — вставил Пётр Ильич, подходя ближе, — следы биогенной активности. Если там есть жизнь — а мы почти уверены, что есть, — она могла изменять дно так же, как кораллы меняют структуру рифов.

Я смотрел на эти участки — большие, правильной формы, расположенные на разной глубине, — и чувствовал, как внутри меня растёт нечто, что я не мог объяснить ни одной из гипотез, которые только что услышал.

— Снимите детальную карту этих участков, — сказал я. — Сделайте сейсмический профиль, если это возможно. Мне нужно знать, что там, под дном.

Михаил кивнул и начал набирать команды. Я смотрел, как его пальцы, толстые и сильные, но точные, как у хорошего хирурга, двигаются по сенсорам.

— И ещё, — добавил я, уже повернувшись к двери, — сделайте анализ осадочных пород на этих участках. На предмет органики. Мне нужно знать, есть ли там следы жизни.

— Есть, — ответил Михаил, не поднимая головы. — Они есть. Я уже нашёл.

Я остановился в дверях.

— Что?

— В этих пробах, которые снял лазерный зонд, есть сложные органические молекулы, — сказал Михаил, и в его голосе я услышал напряжение. — Они такие же, как в атмосфере. Но здесь их концентрация в сотни раз выше. Это значит, что источник — там, внизу. В океане. И, возможно, на суше.

Я смотрел на него, и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёплое и одновременно тревожное.

— Мне нужно, чтобы вы подготовили отчёт, — сказал я. — Для всей команды. Завтра утром мы соберёмся в рубке. И обсудим, что мы нашли.

Михаил кивнул, и я вышел из лаборатории.

В коридоре было темно — система освещения уже переключилась на ночной режим, — и я стоял в полумраке, глядя на иллюминатор, за которым медленно проплывала планета. Теперь я знал о ней больше, чем вчера. Но это знание порождало только новые вопросы.

Я провёл рукой по холодному стеклу и тихо сказал, обращаясь к планете, которая висела в черноте:

— Кто ты?

Она не ответила. Но я знал, что ответы — там, внизу, и что мы должны быть готовы к тому, чтобы их найти.

На седьмые сутки Тигран пришёл ко мне в каюту с планшетом в руках. Он был бледнее обычного, и в его глазах, всегда таких живых и искрящихся, я увидел что-то новое — смесь сомнения и возбуждения, которая бывает у человека, который только что понял, что ошибался, и эта ошибка открывает новые горизонты.

— Андрей Леонидович, — сказал он, протягивая мне планшет, — я должен вам кое-что показать. Я думал, что понял спектры растительности. Я ошибался.

Я взял планшет и посмотрел на экран. Там был спектр — тот самый, который он показывал мне два дня назад, с теми же тремя острыми пиками и сдвинутым «красным краем». Но рядом с ним лежал другой спектр — снятый с другого участка планеты. Он был иным. Пики были другими, кривая поглощения сдвигалась в другую сторону, и я видел, что там, на длине волны около 550 нанометров, был характерный «провал» — тот самый, который на Земле говорит о наличии хлорофилла.

— Это что? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Это зелёные растения, — ответил Тигран, и в его голосе было то же удивление, которое я чувствовал сам. — Настоящие, нормальные, с хлорофиллом. Как на Земле.

Я смотрел на спектр и не мог поверить. Два дня назад он был уверен, что вся растительность на планете имеет пурпурный цвет. И вот теперь, в тех же данных, мы находили участки, где растения были зелёными, как на Земле.

— Как это возможно? — спросил я. — Два разных типа фотосинтеза на одной планете?

— Не два, — сказал Тигран, и его голос дрогнул. — Смотрите.

Он нажал несколько сенсоров, и на экране появилась карта — та самая, которую мы строили все эти дни. Он увеличил её, и я увидел, как он разбил поверхность на сектора, каждый из которых был окрашен в свой цвет. Большая часть суши была пурпурной — там, где доминировал нехлорофилловый тип фотосинтеза. Но были и зелёные участки — они располагались пятнами, иногда большими, иногда маленькими, в разных частях континентов. И были участки, которые на карте были отмечены жёлтым.

— А это? — спросил я, показывая на жёлтые пятна.

— Это смешанные зоны, — ответил он. — Там спектры показывают признаки обоих типов. Причём они не просто соседствуют — они переплетаются. Как будто растения с разными пигментами растут рядом друг с другом, создавая какой-то третий, промежуточный тип экосистемы.

Я смотрел на карту и чувствовал, как внутри меня растёт то самое чувство, которое я испытывал, когда впервые увидел планету из иллюминатора. Ощущение величия. Ощущение того, что мы стоим перед чем-то, что не вписывается в наши привычные представления.

— Это значит, — сказал я медленно, — что мы не знаем, какого цвета эти леса на самом деле. Они могут быть