Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын
Глава 9.
Утро на корабле начиналось не со света — здесь, на орбите чужой планеты, солнце не всходило и не заходило, оно просто висело в черноте, холодное и далёкое, как и все звёзды. Утро начиналось с голоса. Голоса системы жизнеобеспечения, которая каждые шесть часов, ровно в шесть утра по бортовому времени, объявляла начало нового дня. Я привык к этому голосу за годы работы на «Горизонте», но здесь, в этой новой тишине, он звучал иначе — мягче, почти доверительно, как старый друг, который ждал, когда ты проснёшься.
— Время — 06:00. Температура — 21,3 градуса. Давление — норма. Все системы стабильны.
Я открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок каюты. Тело уже привыкло к гравитации — той, которую создавал центробежный модуль корабля, имитируя земные условия, — но в голове всё ещё стояла та лёгкая, почти неуловимая пустота, которая остаётся после долгого сна. Я сглотнул, провёл рукой по лицу и сел на край койки.
В каюте было тихо. Только тихое гудение вентиляции и слабый, едва различимый гул двигателей, которые поддерживали нашу орбиту. Я посмотрел на иллюминатор — за ним была чернота, усыпанная звёздами, и в самом центре этой черноты висела планета. Сестра. Она была такой же прекрасной, как вчера, когда мы увидели её впервые, но теперь она была не просто красивым образом. Теперь она была работой. Задачей. Тем, что мы должны были понять, прежде чем ступить на её поверхность.
Я поднялся, прошёл в умывальник, стоявший в углу каюты, и умылся холодной водой. Она была чуть солоноватой — система регенерации делала всё, что могла, но запасы пресной воды мы экономили, и даже вода для умывания была с лёгким привкусом, который напоминал мне о том, что мы не дома. Я вытер лицо и вышел в коридор.
Корабль просыпался. Где-то в глубине я слышал голоса — Тигран и Михаил, как всегда, о чём-то спорили, их приглушённые голоса доносились из лабораторного отсека. Королёв, наверное, уже был в рубке, проверял системы. Леонид Владимирович, судя по запаху, который тянулся из кухонного отсека, уже успел заварить чай. Я пошёл на запах.
Кухонный отсек был небольшим, но уютным — с круглым столом, привинченным к полу, с мягкими креслами, в которых можно было сидеть часами, глядя в иллюминатор, и с маленькой плитой, на которой сейчас стоял пузатый керамический чайник. Леонид Владимирович сидел за столом, держа в руках кружку, и смотрел на планету за стеклом. Когда я вошёл, он обернулся и улыбнулся той же тёплой улыбкой, которую я помнил с Марса.
— Доброе утро, Андрей Леонидович, — сказал он, пододвигая ко мне вторую кружку. — Я уже заварил. Чай с чабрецом — всё как вы любите.
— Спасибо, — сказал я, садясь за стол и беря кружку в руки. Она была тёплой, и я чувствовал, как тепло разливается по пальцам, по ладоням, по всему телу. — Вы не спите?
— Сплю, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Но когда просыпаешься в пять утра после восьми лет сна, тело не понимает, что делать с таким количеством времени. Я встал, заварил чай и просто сидел. Смотрел на неё. Думал.
— О чём? — спросил я, отпивая глоток.
— О том, что там, внизу, — он кивнул на планету. — Вы знаете, Андрей Леонидович, я сорок лет прожил на Марсе. Сорок лет. И каждый день я смотрел на красный песок и думал: «Это мой дом». А теперь я смотрю на эту зелень, на эти океаны, и чувствую себя так, как будто я снова молод. Как будто всё начинается заново.
Я ничего не ответил. Я просто сидел и пил чай, глядя на планету за иллюминатором, и думал о том, что он прав. Мы не просто прилетели на новую планету. Мы открыли новую главу в истории человечества. И от того, как мы её напишем, зависело всё.
После завтрака мы собрались в рубке.
Это был наш первый полноценный рабочий день на орбите — и я чувствовал, как в воздухе висит то особое напряжение, которое бывает, когда начинаешь большое дело. Королёв сидел за пультом, проверяя системы корабля; Воронов — у навигационной панели, корректируя орбиту; Тигран и Михаил развернули анализаторы в лабораторном отсеке; Пётр Ильич подключался к спектрометрам; Леонид Владимирович стоял у картографической станции, готовясь к первому сеансу детального сканирования поверхности.
Я сел в кресло у иллюминатора и открыл журнальник. На экране загорелась надпись: «Сеанс первый. Сбор начальных данных».
— Все готовы? — спросил я, и мои слова прозвучали в тишине рубки как команда.
— Готов, — ответил Королёв.
— Готов, — отозвался Воронов.
— Готовы, — донеслось из лаборатории.
— Начинаем, — сказал я.
И работа началась.
Первые часы были похожи на настройку старого музыкального инструмента, который долго лежал без дела и теперь требовал внимания. Мы калибровали спектрометры, настраивали радиометры, проверяли лазерные высотомеры, один за другим запуская все приборы, которые мы везли с собой для изучения новой планеты. Каждый из нас знал свою часть работы, и я смотрел на них, на этих людей, которых я знал теперь лучше, чем большинство своих земных коллег, и чувствовал, как внутри меня растёт спокойная уверенность.
Тигран работал с атмосферой. Он снимал спектры в разных диапазонах — от ультрафиолета до дальнего инфракрасного, — и я видел, как на его экране постепенно вырисовываются линии поглощения, каждая из которых говорила о присутствии определённых молекул. Кислород. Азот. Водяной пар. Углекислый газ. Всё это было привычно, как на Земле. Но потом, через несколько часов, он позвал меня.
— Андрей Леонидович, — сказал он, и в его голосе я услышал ту же смесь волнения и сосредоточенности, которую я помнил по его лаборатории на «Горизонте», когда он показывал мне спящих цианобактерий. — Вы должны это видеть.
Я подошёл к нему и посмотрел на экран. Это был спектр атмосферы, снятый в среднем инфракрасном диапазоне. Я увидел линии, которые не мог объяснить. Они были тонкими, но чёткими, и они не совпадали ни с одним известным спектральным шаблоном.
— Что это? — спросил я.
— Я не знаю, — ответил он, и в его голосе не было растерянности — только любопытство. — Я проверил по всем базам данных. Ничего
