Медведев. Книга 7. Заговор - Гоблин MeXXanik

за ней кто-нибудь лишний, затем сделал шаг ко мне ближе и понизил голос.

— Тут такое дело…

Он наклонился чуть вперёд, почти доверительно, и продолжил уже совсем тихо:

— К девице из нашего дома кто-то повадился носить цветы.

— Чего? — опешил я, даже не сразу поняв, правильно ли расслышал.

Никифор недовольно поджал губы, будто моё удивление лишь подтверждало его худшие опасения.

— Вот и я считаю, что это глупость несусветная, — заявил он с убеждённостью человека, который уже успел всё обдумать и вынести окончательный вердикт. — Я бы понял, если бы носили грибы.

Он загнул палец, словно перечислял очевидные вещи.

— Или ягоды какие, — продолжил он. — На худой конец — травы для чая.

Он сделал паузу, давая вес каждому слову, и затем с явным отвращением добавил:

— Но цветы…

Старик скривился.

— Они совершенно бесполезные.

Я невольно усмехнулся, но тут же подавил это желание.

— Вы уверены, что кто-то именно носит цветы, а не бросил случайно сорванную травинку? — спросил я спокойно.

Домовой тут же приосанился.

— Я не страдаю от старческого слабоумия, — сурово объявил он и даже подбоченился, будто собирался отстаивать свою правоту до последнего. — Знаю, о чём говорю.

Он кивнул сам себе и продолжил уже более обстоятельно:

— Я нашёл цветочки на крыльце. Решил поначалу, что это наш Гаврила притащил из подлеска, — добавил он.

На лице его мелькнула тень недовольства.

— Он иногда как блаженный себя ведёт.

Никифор тяжело вздохнул и покачал головой, словно в этом одном вздохе выразил всё своё отношение к человеческой природе.

— Так ещё и к Ладушке неровно дышит, — продолжил он, понизив голос, будто делился особенно важным наблюдением. — И от этого ещё глупее становится.

Он посмотрел на меня с выражением, в котором смешались снисходительность и лёгкое осуждение.

— Но с людьми по-другому не бывает.

Я чуть склонил голову, разглядывая его внимательнее.

— И ты уверен, что это не он? — уточнил я.

Никифор фыркнул.

— Был бы он — я бы уже давно всё выяснил, — ответил он с явной уверенностью. — Гаврила, при всей своей… одарённости, скрываться не умеет.

Никифор усмехнулся и пригладил волосы на затылке с той задумчивой неторопливостью, которая появлялась у него всякий раз, когда разговор вдруг касался чего-то личного.

— Любовь каждого делает наивнее, — продолжил он, уже не глядя на меня, а будто куда-то внутрь себя. — Меня как-то угораздило одной домовушкой очароваться.

Он чуть качнул головой, словно до сих пор не мог понять, как это с ним произошло.

— И я ей подарил свой самый лучший веник.

Он произнёс это с такой серьёзностью, будто речь шла не о предмете, а о чём-то куда более значимом.

— Отнёс сам, — добавил он, — и своими руками вручил.

Никифор выпрямился, и в его голосе появилась та самая тёплая гордость мастера, который вспоминает удачную работу.

— Видели бы вы тот веник, княже…

Он даже слегка оживился.

— Жёлтый, с янтарными семенами проса, с колосочками…

Он прикрыл глаза на мгновение, будто снова держал в руках особенный веник.

— А пах он… как солнышко на весеннем пригорке.

Он тихо выдохнул.

— Я этот веник со всем сердцем ей подарил. А она… — он покачал головой и раздражённо дернул плечом. — Не оценила.

Он сжал губы, будто прогоняя старую обиду.

— Ни веник. Ни меня.

Я тихо усмехнулся.

— И напрасно, — сказал я вполголоса.

Никифор тут же кивнул, будто не сомневался в этом ни на секунду.

— Конечно напрасно, — тяжело вздохнул он. — Я бы никогда не обидел ту домовушку.

Он на мгновение задумался, и в его голосе появилась мягкость, которой прежде не было.

— Никогда бы дурного слова не сказал.

Он провёл ладонью по жилету, словно разглаживал несуществующую складку.

— Я бы её с Мурзиком познакомил…

На этом он замолчал. И повернулся к окну. Смотрел туда так, будто за стеклом могло вдруг появиться то самое далёкое воспоминание — живое, тёплое и, увы, уже не возвращаемое. Пауза затянулась. Я вздохнул и, не выдержав, вернул разговор к делу:

— Так что с цветами?

Мне, признаться, хотелось уже поскорее добраться до ванной, но интонация вышла достаточно ровной, чтобы не выдать этой мысли.

Никифор моргнул, будто вернулся издалека, и медленно повернул голову ко мне.

— Это не Гаврила их приносит, — спохватился Никифор, словно вдруг вспомнил, ради чего вообще затевал этот разговор, и в голос его вернулась прежняя бодрость.

Я посмотрел на него внимательнее.

— И как ты это понял?

Домовой тут же оживился, даже плечи расправил, будто собирался продемонстрировать образец безупречной логики.

— Я ему намекнул, что цветы надо в вазу ставить, — начал он, чуть прищурившись, словно снова видел перед собой ту сцену. — А он…

Никифор на мгновение замолчал, подбирая слова, и затем продолжил уже с оттенком искреннего недоумения:

— Он уставился на эту охапку, словно я ему ларец с сокровищами показал.

Он развёл руками.

— И как заохал… — добавил он. — Как принялся каждую травинку вынимать и на свет рассматривать.

Я невольно улыбнулся. Картина выходила весьма выразительная.

— Почему? — спросил я, хотя ответ, судя по всему, не был очевиден даже самому Никифору.

Тот фыркнул.

— А кто ж его знает? — хмыкнул он, слегка раздражённо. — Я в людях не так хорошо разбираюсь, как вы думаете.

Он покосился на меня, будто проверяя, не возражу ли я.

— Но сдаётся мне, — продолжил он уже спокойнее, — что если бы Дроздов сам этот букет собирал, то не стал бы им так восхищаться и разбирать.

Он кивнул, явно довольный своим выводом.

— Тут не поспоришь, — согласился я.

Никифор тут же нахмурился.

— Не надо со мной спорить, — заявил он с важностью и приподнял подбородок. — Меня слушать надо. И следовать мудрым советам.

Я усмехнулся, но возражать не стал.

— И что вы мне советуете? — спросил я, уже зная, что ответ у него готов.

Домовой шагнул ближе и понизил голос, будто речь шла о деле государственной важности.

— Надобно аккуратно выяснить, — произнёс он, — кому из девиц букеты носят.

Он сделал паузу и добавил с нажимом:

— Аккуратно.

— А разве есть варианты, кому цветы принесли? — уточнил я и в ту же секунду хлопнул себя по лбу, осознав, что вопрос вышел, мягко говоря, не самым продуманным.

Никифор посмотрел на меня с выражением, в котором смешались и удивление, и тихое разочарование.

— Вы ещё не проснулись, княже? — озабоченно осведомился он, криво усмехнувшись. — У нас в доме две дамы.

Он поднял палец, будто напоминал о чём-то очевидном.

— Две, — повторил он с нажимом.

Я невольно кивнул, признавая промах.

— Хотя… — добавил он вдруг, и в глазах его мелькнула знакомая лукавая искра. — Есть, конечно, вариант, что это