Медведев. Книга 7. Заговор - Гоблин MeXXanik

происходит? — спросил я прямо, не видя смысла ходить вокруг да около.

— А разве нужен повод… — начал Никифор, но тут же осёкся.

Он поймал мой скептический взгляд. И, что самое неприятное для него, терпеливый.

Домовой на мгновение замер, словно понял, что в этот раз отговорками не отделается, затем выпрямился, приосанился и даже насупился, будто собирался произнести нечто действительно важное. Он быстро обернулся к двери, проверяя, не стоит ли там кто-нибудь лишний, и я невольно отметил, как его ухо вытянулось чуть сильнее обычного и нервно дёрнулось.

Значит, разговор и впрямь не из рядовых.

— Итак, можешь начинать, — позволил я, спуская ноги на пол.

Стопы тут же утонули в мягких тапочках. Слишком теплых и уютных. Настолько, что я не удержался и довольно, почти блаженно выдохнул.

— М-м… — невольно вырвалось у меня.

И этот звук оказался куда красноречивее любых слов. Никифор мгновенно преобразился. На его лице появилась настоящая улыбка.

— Хороши тапки? — уточнил он, уже заранее зная ответ.

Он даже чуть подался вперёд, будто ожидал заслуженной похвалы, но, не дождавшись её вслух, всё равно продолжил, не скрывая довольства:

— Я старался. Шил.

Он произнёс это с тем спокойным достоинством мастера, который не нуждается в лишних словах, потому что результат говорит за него.

— Мне, конечно, не сложно, — добавил он, чуть смягчив тон. — Но стоит понимать, что я уже немолод.

Он вздохнул. Лёгко, но с намёком на ту самую тяжесть, о которой собирался сказать.

— Иногда мне тяжеловато бывает исполнять свои обязанности…

Я поднял на него взгляд и невинно уточнил:

— Вы собираетесь на пенсию?

Никифор замер. Потом медленно моргнул, будто не сразу поверил, что услышал именно это.

— Князь… — протянул он с выражением, в котором смешались упрёк и искреннее недоумение. — Вы сейчас серьёзно?

Я не удержался от лёгкой усмешки. Потому что в его взгляде было столько искреннего возмущения, что не поддеть его было бы почти невежливо.

Никифор встрепенулся, будто я неосторожным словом задел не просто его самолюбие, а что-то куда более важное. Он вперил в меня недовольный взгляд, в котором вспыхнуло живое возмущение, и тут же вскочил с места, едва не опрокинул стул.

— Какая пенсия? — возмутился он, даже не пытаясь сдержать эмоции. — Вы, княже, палку то не перегибайте.

Он шагнул ко мне ближе, приосанился и, кажется, даже стал чуть выше ростом, будто одним только видом хотел доказать свою состоятельность.

— Может, я и старый, но не бесполезный, — продолжил он с нажимом. — Да я в самом расцвете сил!

Он ткнул себя пальцем в грудь, словно ставил точку в этом утверждении.

— Да я, может, завтра-послезавтра жениться надумаю, — добавил он с вызовом. — И ещё домовят завести смогу. Десять, не меньше. А ещё…

— Я понял, — перебил я его, поднимая ладони в примирительном жесте. — Я понял, что ты не про пенсию пришёл говорить.

Но Никифор уже разошёлся.

— Ну какая пенсия? — продолжил он, не сбавляя оборотов. — Неужто я и впрямь выгляжу так скверно?

Он обвёл себя взглядом, словно проверяя, не упустил ли чего.

— Мне всего-то несколько сотен, — добавил он с таким видом, будто речь шла о сущем пустяке. — Да я ещё ого-го…

Он даже плечами повёл, демонстрируя бодрость.

— У меня и седины всего пучок. И даже морщин нет… почти, — уточнил он, чуть смягчив тон. — А те, что есть — всё от нервов.

Он сделал паузу. И с явным упрёком добавил:

— И, между прочим, нервы все от вас.

Я удивлённо вскинул брови.

— От меня?

— Ну не лично от вас, — поспешно отмахнулся он, но тут же пробормотал себе под нос: — Тоже мне, персона важная…

И, словно спохватившись, снова выпрямился и заговорил уже более уверенно:

— От человеков домашних. От всех вас столько хлопот.

Он тяжело вздохнул, будто в этом вздохе уместилась вся его долгая служба.

— Вот Вера вроде радовала тем, что хлопот не доставляла, — продолжил он, и в голосе его мелькнула тень прежнего удовлетворения. — А теперь и она…

Он замолчал. Я насторожился.

— Что не так с Верой Романовной? — спросил я, внимательно глядя на него.

Никифор посмотрел на меня с тем выражением, в котором сквозила какая-то почти философская усталость.

— А что с людьми может быть так? — парировал он, разводя руками. — Люди — они ведь… люди.

Он махнул рукой, словно этим жестом можно было объяснить всё и сразу.

— Но речь-то не о ней, — добавил он, чуть смягчившись. — Я ведь к вам и впрямь по делу пришёл.

Он покачал головой и с лёгким упрёком посмотрел на меня.

— А вы меня заболтали совсем, — продолжил он уже спокойнее, но с тем же недовольством. — Лишь бы лясы точить, да от важного отвлекать.

Я невольно усмехнулся. Потому что в этой его претензии было столько привычного, почти родного, что спорить с ней не хотелось.

— Ну так говори уже, — сказал я, устраиваясь удобнее и глядя на него внимательнее. — Что за дело?

Никифор вздохнул. И на этот раз уже не возмущённо, а собранно. Словно наконец вспомнил, зачем пришёл.

— Заболтали вы меня, Николай Арсеньтевич.

— Виноват, — произнёс я, разводя руки в стороны с самым что ни на есть добродушным видом, будто этим жестом можно было не только признать свою вину, но и заранее получить прощение.

Никифор фыркнул, но взгляд его заметно смягчился.

— Вот и старый князь такой же был, — внезапно выдал он, и в голосе его прозвучало нечто такое, чего я раньше почти не слышал.

Он чуть отвернулся, будто сам удивился собственной откровенности, и на мгновение его глаза блеснули влагой, которую он тут же попытался скрыть.

— Знал, как меня умилостивить, — добавил он уже тише. — Никогда не мог я на него долго серчать.

Он покачал головой, будто вспоминая что-то своё, и даже уголки губ его тронула слабая улыбка.

— Даже когда он бедокурил.

Я невольно усмехнулся, но вопросов задавать не стал.

Что именно могло считаться «бедокурством» в глазах домового, оставалось только догадываться. Возможно, недоеденный завтрак, оставленный без внимания чайник или забытая шапка — для Никифора такие вещи вполне могли быть поводом для серьёзного разговора. И, судя по всему, старый князь умел эти разговоры переживать без потерь.

Я же решил не углубляться в воспоминания.

— Так что за дело у тебя ко мне? — уточнил я, стараясь вернуть разговор в нужное русло и одновременно надеясь, что домовой наконец перейдёт к сути.

Никифор тяжело вздохнул.

— Важное, — сказал он, и в этом слове уже не было ни раздражения, ни упрёка.

Он снова покосился на дверь, словно проверяя, не стоит ли