Цин-Цин - Александр Науменко

флота.

— Флот подождет, — вмешался в разговор молодой лорд Мердил, подъехав к ним. — Древние леса — это наше наследие. Я считаю, королева поступила мудро. Куда важнее, кто будет распорядителем на Летнем Фестивале. Моя тетушка утверждает, что эту честь окажут дому Тиндарос, чтобы закрепить их лояльность после того некрасивого инцидента с контрабандой лунного камня.

— Тиндарос? — протянула Лианна, и в ее голосе прозвучала неприкрытая ирония. — После скандала? Какая щедрость! Видимо, их казна оказалась убедительнее их репутации.

Разговор на мгновение утих.

Они достигли широкого зеленого луга, в центре которого, словно сапфир в изумрудной оправе, поблескивало небольшое озеро. В народе его звали Зеркалом Дриады. Говорили, что в безветренную погоду его гладь отражала не небо, а сокровенные мечты того, кто в него заглянет.

Воздух здесь был иным, густым, напитанным влагой и сладковатым запахом цветущей водяной лилии. Над самой кромкой воды висела легкая дымка, а в камышах стрекотали невидимые насекомые. Тишина казалась живой, дышащей.

— Мама, давай остановимся здесь! — воскликнула Календис, указывая на пологий берег, усыпанный гладкой галькой. — Я хочу коснуться воды!

— Прекрасная мысль, — согласилась Цин-Цин.

Она как раз собиралась отдать приказ, но бросила мимолетный взгляд на Галахада. Капитан не любовался пейзажем. Его тело было напряжено, а взгляд цвета грозового неба не отрывался от зеркальной глади озера. Он не просто смотрел, он слушал. Слушал тишину, и она ему не нравилась. Пропало пение птиц, замер ветер, даже стрекот в камышах стал глуше, словно его что-то давило. Обычный эльф счел бы это признаком полуденного зноя, но для Галахада, чьи инстинкты были отточены десятилетиями службы, это было дурным знаком. Словно невидимый хищник затаил дыхание перед прыжком.

Он едва заметно качнул головой, давая королеве понять, что ему не по душе эта остановка. Его рука легла на эфес меча, не для угрозы, а по привычке, ища уверенности в холодной стали. Он чувствовал это кожей. Тонкую, едва уловимую вибрацию в воздухе, словно кто-то дергал за невидимые струны.

Цин-Цин как раз собиралась предложить спешиться и устроить небольшой привал на берегу, как вдруг почувствовала на коже легкую, влажную прохладу.

Словно из ниоткуда, с озера пополз туман. Не серые, унылые клочья, а густая, молочно-белая пелена, которая с невероятной скоростью пожирала пространство. Солнце потускнело, превратившись в расплывчатое пятно, а затем и вовсе исчезло. Яркие краски мира сменились оттенками серого.

Никто не выказал особого беспокойства. Такие внезапные туманы были частым явлением в этих местах, связанных с древней магией воды. Еще на прошлой неделе они точно так же попали в плотную мглу, которая рассеялась так же стремительно, как и появилась.

— Опять проказы водяных духов, — со смешком заметил кто-то из свиты.

— Главное, чтобы они не утащили мои новые сапоги! — донесся другой голос, но он уже прозвучал глуше, утопая в белой пелене.

— Смыкайте строй! — раздался резкий, как удар хлыста, приказ Галахада. — Глаза востро!

Это была последняя отчетливая фраза, которую услышала Цин-Цин, прежде чем мир окончательно растворился.

Туман был не просто влажным и холодным. Он был плотным, почти осязаемым, и пах сырой землей и тиной, как со дна глубокого омута. Он крал звуки, искажал расстояния.

— Держись рядом, Календис, — спокойно произнесла Цин-Цин, хотя ее собственное сердце начало биться чуть быстрее.

Эта внезапная тишина давила на уши.

— Я здесь, мама, — тут же отозвался голос дочери, но он донесся будто издалека, лишенный своего обычного звонкого тембра.

Королева натянуто улыбнулась, стараясь сохранить самообладание. Она была правительницей, воительницей, она не должна была поддаваться мимолетному страху. Она хотела спросить дочь, не зябко ли ей, хотела подбодрить ее шуткой, но слова застряли в горле. Что-то неуловимо изменилось. Тишина перестала быть просто отсутствием звука. Та стала живой, враждебной сущностью. Исчезли не только голоса. Исчезло само ощущение присутствия других, тепло тел, дыхание лошадей, едва слышный скрип седел. Она была одна. Абсолютно одна.

— Календис? — позвала королева снова, гораздо громче, и ее собственный голос показался чужим и слабым в этой ватной пустоте.

Ответа не последовало.

Ледяной обруч сжал сердце королевы. Паника, холодная и острая, как осколок льда, впилась в душу.

— Капитан Галахад!

Голос её прозвучал властно и резко, но сорвался на последнем слоге.

Тишина. Густая, вязкая, неестественная тишина, которая, казалось, насмехалась над ней. Ее свита, ее гвардия, ее капитан, ее дочь, все исчезли, будто их проглотила эта молочная бездна. Их смыло, как песчаные фигурки на берегу во время прилива.

Жеребец под ней беспокойно переступил с ноги на ногу, прядая ушами. Цин-Цин крепче сжала поводья, стараясь унять собственную тревогу. Это уже не было похоже на обычный туман. Это было что-то иное, неправильное. Она решительно ударила коня пятками в бока, направляя его туда, где, по ее расчетам, должно было находиться озеро.

Через несколько шагов в белой пелене проступил темный силуэт. Это был берег. А на самой кромке воды стояла одинокая фигура. Календис. Цин-Цин спешилась, бросив поводья. Ее сапоги вязли в мокрой траве.

— Что ты тут делаешь? — спросила она, спешиваясь. — Где все? И где твой конь?

Фигура медленно обернулась. Это действительно была Календис. Ее платье, ее волосы, черты ее лица. Но на губах играла странная, незнакомая, хищная улыбка, которая совершенно не вязалась с образом ее дочери.

— Мама, я хотела тебе кое-что показать, — проговорила она тягучим, медовым голосом.

— Что именно? — настороженно спросила Цин-Цин, останавливаясь в нескольких шагах.

— Подойди ближе.

Календис поманила ее пальцем.

— Это можно увидеть только с самого края.

Несмотря на дурное предчувствие, Цин-Цин сделала шаг вперед. Материнский инстинкт, беспокойство за дочь пересилили осторожность. Она подошла почти вплотную, вглядываясь в неподвижную гладь озера. И в этот миг фигура дочери сделала резкое, молниеносное движение. Из-за спины сверкнул тонкий стилет, и прежде чем королева успела отшатнуться, её лезвие с невероятной скоростью вонзилось правительнице в горло.

Жгучая, ослепляющая боль обожгла шею. Изо рта хлынула горячая кровь. Цин-Цин изумленно распахнула глаза, глядя на улыбающееся лицо той, кого она считала своим ребенком. Она медленно опустилась на колени, инстинктивно пытаясь зажать страшную рану руками. Между пальцев сочилась кровь. Из горла вырвался