Цин-Цин - Александр Науменко
Они сделали несколько шагов по аллее, удаляясь от Хранилища, каждый погруженный в свои мысли. Кислинг пытался представить эту сцену: тихая комната, тусклый свет ночника, две сестры, разделенные жизнью и соединенные смертью, и молчание, в котором тонули все старые обиды.
Их путь вывел их на широкую террасу, с которой открывался вид на огромный город. Вдали, на центральной площади Свободы, возвышалась громадная статуя. Даже с такого расстояния она поражала своим величием. Королева Цин-Цин, высеченная из белого мрамора, стояла в полный рост. Но это была не мудрая правительница в мантии. Это была воительница. Одетая в те самые доспехи, что были на ней в день разгрома заговора «Белой Розы». Она обеими руками сжимала клинок, упертого острием в гранит постамента. Ее лицо, обращенное к городу, было суровым, непреклонным и полным несокрушимой воли. Символ силы, правосудия и власти.
Взгляд Кислинга скользнул от величественной статуи обратно к магистру, державшему в руках тонкую папку с историей о тихой, печальной ночи. Два образа королевы. Два полюса одной судьбы.
— Они ставят статуи тем, кто держит мечи, — тихо проговорил он, словно озвучивая собственные мысли. — Той, что сокрушила врагов и заговорщиков. Той, что правила тысячу лет. Но никто никогда не поставит памятник женщине, которая шесть часов молча сидела у постели умирающей сестры.
Вивианус посмотрел на статую, и в его глазах отразился далекий блеск белого мрамора.
— Потому что истинное величие, Кислинг, — ответил он, — сокрыто не в тех битвах, что выигрывают на полях сражений и описывают в летописях. Оно в тех битвах, что ведутся в тишине. В способности нести бремя невыносимой печали, не сгибаясь. В силе предложить прощение, не произнеся ни слова. Этого не высечь в камне. Это можно лишь попытаться прочесть между строк, спустя тысячи лет. И то, если очень повезет.
Кислинг вздохнул, глубже засовывая руки в карманы брюк.
— Ладно, мне пора, юноша, — проговорил магистр. — Если найду ещё что-нибудь, то обязательно дам тебе знать. Передавай мой привет своей матушке.
С этими словами Вивианус развернулся и медленно направился в обратный путь, к хранилищу.
Глава 22
Ложный удар.
День выдался на редкость ясным и теплым. Солнце, щедрое на ласку, заливало золотом холмы, раскинувшиеся за городскими стенами. Легкий ветерок доносил ароматы луговых трав и свежей листвы, и казалось, что сама природа празднует этот безмятежный час. Королева Цин-Цин, отложив на время государственные дела, позволила себе эту небольшую роскошь, конную прогулку в кругу самых близких.
Она ехала неспешной рысью на своем белоснежном жеребце, чья стать и грация были под стать его хозяйке. Рядом, на вороной кобыле, держалась старшая дочь, Календис. Их разговор был легок и прерывист, как полет бабочки. Они обсуждали новую поэму придворного барда, делились планами на грядущий летний фестиваль. Цин-Цин с теплотой иногда поглядывала на дочь. В ней, уже взрослой и рассудительной, она все еще видела ту своевольную девочку, что когда-то пряталась от уроков в дворцовом саду.
— Ты слишком задумчива сегодня, мама, — прервала тишину Календис.
Ее голос звенел, как серебряный колокольчик.
— Все еще размышляешь о поэме Лаэроса? Признаюсь, финал меня разочаровал. Слишком много скорби для такого светлого слога».
Цин-Цин мягко улыбнулась, переводя взгляд с далеких вершин на лицо дочери.
— Скорбь, дитя мое, — это лишь оборотная сторона радости. Лаэрос не пишет о печали, он пишет о цене, которую платит вечность. Его «Слеза Изначального Древа» — это не ода увяданию, а гимн памяти.
— Памяти о том, чего никогда не было? — лукаво прищурилась принцесса. — По-моему, он просто не смог придумать достойную рифму к слову «рассвет».
Королева рассмеялась, и этот смех, чистый и мелодичный, заставил встрепенуться птицу в ближайшей роще.
— Возможно, и так. Но разве эти строки не прекрасны?
Она на мгновение прикрыла глаза, и слова полились сами собой, тихие и напевные, словно колыбельная древних времен:
— Когда последний лист падет с ветвей,
И мир уснет под саваном зимы,
Не плачь о лете, о тепле лучей,
А вспомни шепот первозданной тьмы.
Она хранит не смерть, но семена,
Тех снов, что станут явью наяву.
И в каждой капле горького вина
Живет лоза, пронзившая траву…
Королева замолчала. Календис смотрела на нее с восхищением.
— Когда ты цитируешь, мама, кажется, будто сами деревья начинают слушать. Но все же, мне больше по душе героические баллады. Про подвиги, про драконов, про любовь, что сильнее любой магии!
— Однажды, Календис, ты поймешь, что самая сильная магия и есть память, — тихо ответила Цин-Цин, вновь направляя жеребца вперед. — Она связывает нас с теми, кто ушел, и с теми, кто еще не пришел в этот мир. Она, корень нашего народа.
Принцесса не стала спорить, лишь задумчиво кивнув, вглядываясь в горизонт. Разговор плавно перетек на обсуждение нелепых панталон гномьего посла, и вскоре их смех снова наполнил утренний воздух.
По другую сторону, чуть позади, словно тень, следовал капитан личной гвардии Галахад. Его лицо, как всегда, было невозмутимо, а взгляд внимательно скользил по окрестностям, но даже его суровый облик не мог нарушить царившую вокруг идиллию. За ними пестрой вереницей тянулась остальная свита. Фрейлины, перешептывавшиеся о своих секретах, молодые аристократы, пытавшиеся щегольнуть друг перед другом выправкой, и несколько гвардейцев, замыкавших процессию.
Позади королевской семьи, в самой гуще аристократической молодежи, велась своя, не менее оживленная беседа. Лорд Эларан, чьи волосы цвета платины были искусно заплетены в сложную косу, склонился к леди Лианне, известной своим острым языком и безупречным вкусом.
— Вы слышали последние новости из Цитадели Грохочущих Гор? — понизив голос, спросил он. — Говорят, гномы снова недовольны пошлинами на руду. Их посол вчера на приеме метал такие взгляды в сторону Ее Величества, что, казалось, его борода вот-вот вспыхнет от негодования.
Лианна изящно хмыкнула, поправив изумрудную брошь на плече.
— Гномы всегда чем-то недовольны, мой дорогой Эларан. Это их естественное состояние. Гораздо интереснее то, что обсуждали в западном крыле дворца. Новый указ королевы об Охранных Рощах. Полный запрет на вырубку в лесах, старших пятисот лет. Торговцы древесиной в ярости. Говорят, это подорвет строительство
