Томас-Бард - Эллен Кашнер
Томас между тем говорил секретарю:
— Нынче осенью волки в Ламмермурских холмах не появятся; хотите поохотиться, поезжайте дальше к северу.
— Да быть того не может! — с жаром воскликнул юноша. — Прошлой осенью их были целые стаи.
— То прошлой осенью, а в этом году иначе.
— Какое самомнение. Вы сказали, вы музыкант? Не хотите побиться об заклад насчет волчьей охоты?
— Сомневаюсь, — Томас глянул на меня, — чтобы моя жена одобрила такую затею.
— Чепуха, — я оторвалась от яблочного пирога с корицей. — Твоя жена одобряет эту чудесную затею. Я верю в тебя всем сердцем, любовь моя. А вы, сударь, приедете в Эрсилдун, в башню Лермонт, и привезете нам волчью шкуру, а мы в ответ закатим вам пир… или нет.
Позже, уже наедине со мной, Томас заметил:
— А ты у нас, если дать тебе волю, показываешь зубки.
— Благородные платят тебе за предсказания; пусть и их прислуга тоже платит. Кроме того, он пришелся мне по душе. Я охотно приму его у нас.
— Это лишь потому, что ты пока с такими мало знакома. Уверяю тебя, здесь их десятки.
Но тут Томас ошибся — позже Дункан стал нам добрым другом; дети его обожают, а он умудрился убедить Йэна, что, если выучишься грамоте, вовсе не обязательно мигом превратишься в монаха. А теперь, когда лорд и покровитель Дункана стал влиятельным лицом, он наведывается к нам не только поохотиться на волков.
…Тем временем блюда сменялись все реже, пир близился к концу, и посреди зала пошли выкидывать свои коленца плясуны, актеры и жонглеры. Сама-то я после сытной трапезы на такое бы смотреть не стала, но придворные, несомненно, к подобному зрелищу уже привыкли.
Томас подождал, пока выступил певец, его сменили танцоры, за ними — ученая собачка, потом — музыканты с колокольчиками, и только затем вызвался спеть сам: то была вежливость — он ведь не попытался опередить придворного певца. Томасу принесли его арфу, и вот он сел посреди зала лицом к королю и королеве. Конечно, мне случалось слышать его пение дома и при графском дворе, но в таком многолюдном собрании — впервые. Не знаю, волновался ли он, а я — очень.
Пальцы Томаса пробежали по струнам, и вскоре зал притих — за весь вечер никого здесь не слушали так внимательно. Уже стемнело, зажгли факелы. Когда Томас доиграл мелодию, по залу разнесся гул — заговорили все, и те, кто помнит Томаса с прежних времен, и те, кто знал его недавно, когда он странствовал, и те, кто слышал о нем лишь с чужих слов. По мне, так в свете факелов он гляделся сущим эльфийским принцем — задумчивые глаза, тонкие пальцы на струнах, длинные волосы по плечам… Впрочем, настоящего эльфа я ни разу не видала.
Теперь Томас запел незатейливую песенку, деревенскую, о встрече двух влюбленных. Я так понимаю, не всякий менестрель запоет деревенские песни в благородном собрании, но Томас всегда пел. Потом решил покрасоваться и спел кое-что из своих стихов о Тристане. Теперь музыка заворожила меня, как и всех остальных, и я уже ничуть не волновалась за Тома. Худосочный обжора рядом со мной увлекся так, что даже перестал скатывать хлебные шарики и тоже слушал как зачарованный. А королева прямо любовалась Томасом.
Тут он передумал и все-таки запел «Владычицу озера».
«О, госпожа, чье сердце камень,
Тебе ведь, верно, все равно,
Что меч меня с собой утянет
Сквозь толщу вод на дно!»
Она ударила рукой,
И воды вспенились вокруг.
«Что же, прекрасный рыцарь мой,
Ты скрыть не можешь свой испуг!
Тебе дала я меч и пояс,
Не посрами свое лицо,
Ступай же в озеро спокойно,
Будь храбрецом из храбрецов…»
Песня была длинная, саму легенду все знали, но Томас кое-что в ней поменял: теперь фея-возлюбленная молодого короля одновременно была и матерью его самого верного рыцаря и предсказала каждому его судьбу, напророчила, что супруга молодого короля станет любовницей рыцаря и принесет им всем великое горе. Но, как мы знаем, ни король, ни рыцарь предупреждению не вняли, хотя песню Том прервал несколько раньше — внезапно, когда фея озера говорит королю:
Меч станет у тебя в руке
Как легкий дерева листок.
Мы вновь увидимся, когда
Ты свой земной окончишь срок.
Даже молодой секретарь и тот сидел разинув рот, завороженный песней. Когда Том допел, королевский паж лично поднес ему вина с монаршего стола. Но мой сосед, худосочный человечек, вдруг разволновался из-за песни.
— Мудро ли это было — пророчить им такое? — сказал он, обращаясь то ли ни к кому, то ли ко мне. — Стоило ли?
— А музыка вам понравилась? — осторожно спросила я.
— Да, разумеется, — нервно ответил он. — Но супруг ваш знает больше, чем говорит.
Меня взяло любопытство, однако я вполглаза следила за Томасом.
— Так ведь и все знают больше, чем говорят?
— Он не слишком горд, чтобы пускать в ход свой дар пророчества по любому поводу, даже в песне, а это само по себе гордыня и похвальба. Прочие скажут — подумаешь, всего лишь музыка. Что ж, будем надеяться, что так.
— Что опасного, если он сделал песню из старинной легенды?
— В нашем мире — ничего. Но запомните, госпожа, — и вдруг его острое личико, похожее на крысиную морду, оказалось совсем рядом, — есть Холмы, в которые лучше не углубляться.
— Полагаю, — холодно ответила я, потому что, по правде говоря, он меня напугал, — вы слишком много себе позволяете.
«Разве Томасу что-то угрожает? — подумала я. — Он под защитой королевы эльфов. Она не только не взяла с него клятву молчать — напротив, пожаловала ему дар истинной речи».
— Может, и так, — прошипел человечек. — Но я видел обитателей Холмов, и они не ведают доброты.
Томасу я обо всем этом так и не рассказала; собиралась, да как-то не вышло. Когда он вернулся и сел рядом, худосочный человечек вновь принялся катать и жевать хлебные шарики. Он смахивал на пожухлый лист, а Томас сиял здоровьем и молодостью, весь лучился от похвал и благосклонности короля, от прекрасной музыки, которую рождали его руки и сердце.
Король прислал за ним на другой день — расспросить
