Томас-Бард - Эллен Кашнер

о судьбе, которая ожидает его врага, молодого английского монарха. Я опасалась, как бы и королева из любезности не потребовала меня к себе. По рассказам Тома я воображала, что она дни напролет проводит за шитьем, а этого мне и дома хватало. Но никто меня не потревожил. Я разгуливала по замку и любовалась на картины, а если не знала, что изображено на той или иной шпалере, так придумывала историю сама. Только раз вышла неприятность: меня вдруг остановила богато одетая дама, схватила за руку и потащила в уединенную нишу к окну.

— Сделай мне амулет! — потребовала она, даже не поздоровавшись.

— Какой амулет?

— Сама знаешь. Такой, чтобы он вновь полюбил меня, как прежде.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Вы не за ту меня принимаете.

— Я знаю, кто ты — ты жена Барда.

— Да, я жена Барда, но я не ведьма! — ледяным тоном отрезала я. — А если вы потревожите Томаса такими вопросами, он… он вас просто на смех поднимет, — честно закончила я. — Ступайте своей дорогой, — прибавила я уже помягче, потому что она заметно опечалилась, — придумайте что другое: заведите новые духи или нового возлюбленного.

Когда я описала Томасу эту встречу, он и правда покатился со смеху.

— Ничего, мы еще выпестуем из тебя ведьму! Ты дала даме совет получше, чем я королю. Он все твердил: «Что мне делать?», а я ему в ответ: «Откуда мне знать». Так что придворным прорицателем мне все же не бывать — и оно к лучшему. — Он посмотрел в окно, прорубленное в толстой каменной стене, посмотрел в сторону холмов, на запад. — Поскорее бы домой…

Я взяла его руки в свои.

— И золото, и королевская похвала тебе не в радость?

— Нет, — сказал он, — этот двор мне не по душе.

И мы возвратились в свою чудесную крепкую башню, а все, кто хотел спросить у Томаса совета, приезжали к нам сами; и когда граф Марч наезжал в свой замок на другом конце города, мы навещали его, беседовали и слушали музыку Тома. Я про молодого графа, а не про его отца, который первым вознаградил Томаса за пение в замке. Молодой Марч — добродушный, деловитый и не обидчивый: я запросто поддразниваю его тем, что в замке у него нет гобеленов и шпалер.

* * *

Все это чудесные воспоминания, которым мы предаемся, если начинаем беседу. Но есть и такое, о чем лучше не упоминать; вот, например, случай, когда я почувствовала, что снова теряю Томаса. В сравнении с тем, каково ему сейчас, то давнее воспоминание чуть ли не сладостно: оно — игрушка на потеху памяти, яркая погремушка. Я храню его и верю — сам Томас примирился со случившимся. Он знает меня лучше всех на свете, но я передумала и повидала такое, о чем даже Томасу Правдивому знать не надо.

Случилось это в снежный день святого Мартина, когда Там был еще совсем малыш. К нам во двор, бряцая оружием, въехал целый отряд. В окрестностях было неспокойно, и мы привыкли, что путешественники ездят с вооруженной охраной. Я шила у себя в будуаре. Как хозяйке дома, мне полагалось обучать служанок хозяйственным премудростям, хотя в большинстве своем они орудовали иголкой и ниткой куда проворнее меня! За шитьем мы пели. Бете как раз доделала очередную рубаху и хотела взять и закончить за меня мою; мы в шутку тянули ее каждая к себе, когда внизу застучали копыта — глуховато, по снегу.

Я и глаз от шитья не подняла: может, это граф Данбар, а может, нет — поговаривали, будто он возвратился из Джедборо от короля (а он больше всего любил посиживать у нашего очага, пережидая суматоху, которую поднимали в замке в честь его прибытия). Но Бете вскочила, подбежала к окну и как закричит: «Госпожа, гербовые цвета!» — даже позабыла, что мы боролись за рубашку, но победа эта мне оказалась ни к чему: я тоже встала и, позабыв о шитье, кинулась к окну.

Да, эти цвета я уже когда-то видела: желто-зеленые наряды, знамена и конская сбруя; может, на большом празднике в Роксброхе, куда мы ездили навестить герцога и где Томас пел. Гербовые цвета друзей, которые часто у нас бывают, мне знакомы наперечет; но в Роксброхе разноцветных знамен и одежд было великое множество — ни дать ни взять цеховой праздник красильщиков, а уж имен там звучало столько, что я все и не упомнила.

— Ступай на кухню, — велела я Бете, — скажи, чтобы подогрели гостям питье, а ты, Нан, скажи Уилли, чтобы развел очаг в зале и получше позаботился о лошадях. Я сейчас только надену свежий чепец и мигом спущусь.

Томаса я отыскала в нашей спальне — он играл с маленьким Тамом, самым хорошеньким, своевольным мальчонкой шести лет, какой когда-либо таскал пирожки за спиной у матери… хотя и эти шалости он проделывал с серьезной миной. Сейчас они строили из нашей перины целую страну.

— Подними вот тут повыше, — говорит Томас, — получится славная гора, а вот здесь тогда пустим по долине речку.

— Речку с настоящей водой, пап?

— Ты хочешь по-настоящему намочить постель?

Я хотела было сказать, что Там сейчас покатится со смеху и потом от него уже никакого толку не добьешься, но мне было не до того, я переменяла чепец.

— Надела набекрень, — не оборачиваясь, заметил Томас.

— Так поправь его мне, — я глянула, как он распростерся на постели, ленивый, растрепанный, и подумала — до чего не ко времени эти гости и как не хочется возиться с этим чепцом. Но Томас помог мне.

— Том, — спросила я, — чьи это цвета — зеленый и желтый?

— Яда и змеи, — ответил он. — Не шевелись.

— Нет, я тебе не загадки загадываю. К нам во двор въехал отряд. Ой!

— Мама намочит постель! — взвизгнул, подпрыгивая, Там.

— Это цвета Эррола, — ответил Томас.

Я сердито покосилась на мужа, что не одернул мальчонку, но Том на нас уже не смотрел; взгляд его был обращен внутрь — как всегда, когда он что-то провидел. Однако лицо у него напряглось, будто он узнал скверные новости; а обычно если на него находило предвидение, то такого не бывало. Я притронулась к его щеке — холодная.

— Том, — говорю, — я должна спуститься и поздороваться с ними.

Он вдруг повернулся и как прыгнет на маленького Тама.

— Помогите! Великан пришел разрушить нашу страну! — И давай оба кататься по перине.

— Том! — взывала я к его вниманию и, хоть он прикидывался, будто меня не слышит,