Томас-Бард - Эллен Кашнер
Однако если зима выдастся суровая и на холмах у нас морозы, мы с Гевином, может, и переберемся в башню — Томас с Элспет отвели нам там особую комнату, где горит огонь в очаге и кровать застлана пуховыми перинами.
Часть 4. Элспет
Вся жизнь — короткий миг, где тянется ученье,
Тяжелый путь, ведущий нас к зиме чрез лето,
И радость, что приносит боль и ускользает тенью,
Любовью назову я это…
Джеффри Чосер. «Птичий парламент»
Приветствую всех, кому суждено прочитать эту книгу Тама из Эрсилдуна, сына Томаса-Барда из Эрсилдуна
Грамота, пожертвованная сыном и наследником Томаса из Эрсилдуна Тринити-Хаусу в Сольтре
В последнее время Томаса ничто не радует. Но тут по окрестностям пошли необычные слухи, и я хочу, чтобы он их узнал.
Юный Там отправился в Мелроуз к монахам, туда, где учился. Читать и писать он обучен отменно, но вот как он решает, что приличествует, а что нет, мне не ведомо. И сама я не знаю закона, который обязывает сына и наследника неотлучно находиться дома, раз его отец при смерти.
Я знаю — осталось уже недолго. Я скупа: жалею времени, которое мне мешают провести с Томасом наедине. Никогда никого не провожала с такой тоской, даже своих малышей. Я вынуждена смотреть, как мой муж слабеет с каждым днем, как теряет все, что делало его моим, как болезнь заставляет Тома обратиться внутрь себя, и остатки сил у него уходят на то, чтобы держаться достойно.
Сначала умерло его лицо: раньше оно всегда было таким переменчивым, а теперь на нем застыло выражение терпения; а в глазах туман, и смотрят они куда-то в немыслимую даль, где не существует боли.
Младшие мальчишки мне большое утешение, хотя вся помощь Эвина и Кея сводится к тому, что они роняют подносы, все проливают и у них перекипает на огне питье. Понимаете, голова у мальцов заняты совсем другим: они думают о жизни, о том, что скажут друзья, о поцарапанной коленке, о девчонке, которая им улыбнулась вчера, а может, улыбнется и завтра. И по мне, так лучше эти мысли, чем настоящее взрослое горе.
Думаю, когда все закончится, я буду спать, и горевать, и делать то, что делают все. Сейчас я стараюсь быть собой — проявлять себя с лучшей стороны, как можно дольше, как и Томас. Ведь разве я могу предложить ему меньше, чем он мне? До сих пор мне рядом с ним хорошо, даже если я просто смотрю, как он спит, или говорю о чем-нибудь и знаю — он слушает.
«Я бы охотнее провел час в обществе Томаса-Музыканта, чем год в обществе кого другого», — так однажды сказал герцог Колдшилд. Я бы отдала за такой час все свои надежды попасть в рай.
Жаль только, не выгнать мне из головы фальшивую ноту, которая ноет там, как мелодия назойливого танца, и никак не уходит: Томас снова покидает меня. Да, покидает и теперь уже не вернется. Видит Бог, уходить он не хочет. И предстоящее путешествие ему не в радость, а что ждет его в конце — даже сам Томас-Провидец предречь не в силах.
Нас всегда утешало, что смерть близких он не предрекал — на это его дар предвидения не распространялся. Даже Мег и Гевин ушли своим чередом; Томас был с каждым из них до самого конца, а заранее ни о чем не знал. Но вот однажды ночью, год назад, когда мы лежали в мягкой постели, он повернулся ко мне и говорит: «Ты меня схоронишь, Элспет. Прости, но я этому рад».
И впервые за двадцать лет я назвала его лжецом.
Ну, конечно, я всегда его изводила и поддразнивала, всегда выспрашивала и хотела знать в точности. Я, видите ли, полагала — нет того, что не смогу снести; и все его знание я в силах разделить с ним. Да, я все хотела делить с ним, и радости, и горести, — из любви и чтобы показать ему: я не слабее его самого, хотя и не получила никаких даров от королевы эльфов, я сильна и закалена сама по себе. А еще я поклялась себе, что никогда не попрекну его за правду, потому что знала — другая бы попрекнула, а мне хотелось доказать себе, что я всегда была такой, какой он меня считал — женщиной, не похожей на всех других.
Но вышло как в сказке про женщину-тюлениху и ее мужа: он обещался никогда в жизни ее не бить, но, разумеется, ударил, то есть не совсем так, потому что Томас не превращался в тюленя и не исчезал. И все же наша история напоминала эту сказку, потому как в обыденной жизни соблюдать такие всеобъемлющие зароки невозможно. И вот шли годы, и я допускала то одно, то другое, что клялась не делать — и не единожды, а множество раз… Но тут-то, думается мне, и заключается разница между сказками и жизнью: в сказках все предсказуемо, а в жизни наши опрометчивые поступки влекут за собой куда меньше ужасных последствий, зато слез приносят столько же, сколько и в сказках.
Мы не были женаты еще и двух лет, когда Тома призвали к королевскому двору в Роксброх, и на сей раз я отправилась с ним, хотя мне страх как не хотелось оставлять маленького Тама на попечение няньки. Но я отчаянно хотела в путешествие, потому что недавно у меня случился выкидыш, да и зима была нестерпимо долгой. И все же я волновалась, как покину малыша, пока Томас не сказал: «Будет тебе изводиться, Элспет! Пока мы в отъезде, с Тамом ничего страшного не случится».
Я чуть было не напустилась на него за такую черствость, но потом смекнула, что он слов на ветер не бросает, а вернее, слова его о будущем всегда правдивы. И вот я с легким сердцем принялась собираться, зная, что королевский двор осмеет мои наряды. Ну да что мне до того, ведь они из хорошей ткани и красивых расцветок, а муж у меня — сам Томас-Бард. Пусть смеются, если больше нечем развлечься.
* * *
Езды до Роксброха всего один день, и кругом зеленые холмы да поля. По красной земле, вспаханной плугом,
