Томас-Бард - Эллен Кашнер
— Ясно, — угрюмо отозвался Томас. — Но история известная. Уйди от него, да и все.
Она стиснула рукой горло и натужно, безрадостно рассмеялась.
— Уйти к кому, ради кого? К тебе? Ты вызовешь его на поединок, сверкая острым клинком? Или мне подмешать ему в похлебку яд?
— Неважно. Уйди от него. Ты была хорошей женой, а теперь можешь побыть плохой. Верю, перемена будет тебе в радость.
— Джек умер. Прошлой зимой. Но его родня предложила мне крышу над головой; признай, с их стороны это немалая щедрость. Куда мне идти, ради чего?
— Ко мне, — ответил он. — Ради радости, мести, из прихоти, из каприза. Ради историй, в которые ты не веришь, ради песен, которые позабыла, ради приключений, которых ты еще не знаешь.
— Ради лжи. Ради врак.
— Что тебе за забота? — Он схватил ее за руки, хотя она и попыталась вырваться, и держал крепко. — Хочешь — зови их враками, если тебе так легче. Я солгал тебе лишь раз, когда сказал, что не создан любить лишь одну. Мы оба тогда были глупцами, что поверили. Теперь я стал мудрее.
— Ты просто-напросто хочешь успокоить свою совесть. Знаю, ты жалеешь меня, потому что моя история печальна…
— Я знаю, что ты нужна мне, — сказал Томас. — Нужна, чтобы стереть вкус Страны эльфов с моих губ.
И он впился в нее таким яростным поцелуем, что я отвернулась — неловко было смотреть. А когда наконец отпустил, она едва стояла на ногах и вся дрожала, и то бледнела, то краснела.
— Такой грубостью женское сердце не завоюешь, — сказала Элспет. — Раньше ты действовал тоньше, прекрасный мой Томас, нежный мой Томас. Если тебя этаким манерам обучили в Стране эльфов, лучше отправляйся обратно и больше не возвращайся. Благодарю за чай, Мег, и до свидания.
— Элспет, погоди…
Она была права. Семь лет назад он повел бы себя обходительнее — вымолил у нее прощение, спросил, чего она хочет; добился бы своего лестью, шутками или уговорами. Кто бы мог подумать, что теперь ей не придется по нраву правда?
— Умоляю, Элспет… — он попытался преградить ей путь.
Но она так полыхнула на него глазами, что он отступил.
Томас все еще стоял в дверях, подставив лицо холодному ветру, когда мимо него протопал Гевин и рявкнул:
— Чтоб тебя черти взяли, чего ты в дом стужу напускаешь? Совсем рехнулся? Это, никак, Элспет я видел — она спускалась с холма?
Томас все цеплялся за дверной косяк, будто его ноги не держали.
— Не спрашивай ничего.
— Том, сынок, ты говорил с ней?
— Не спрашивай ничего!
Я подошла к Гевину, обняла его и вжалась лицом него колючий шерстяной плащ, который сама и соткала. От плаша пахло овцами, холодом, вереском и Гевином.
Том глянул на нас, но промолчал. Я накрыла на стол, но он не притронулся к пище. Только смотрел и смотрел в окно, ухватившись за раму, и снова лицо у него было такое, точно он в помрачении слышал, как трубят рога, хотя лишь ветер шумел в вереске.
Если кому и надо было побыть одному, так это Музыканту. Ну, мы и слова поперек не сказали, когда он накинул плащ и вышел со своим горем вон. Однако вот уже стемнело, наступила ночь, а Томас все не возвращался, мы затревожились и порешили: не вернется к утру — сами пойдем его искать.
И вот, едва забрезжил рассвет, мы закутались в плащи, взяли съестное, посох и отправились к Эйлдонским холмам. Небо было затянуто низкими свинцовыми тучами. Я задевала юбками росистую осоку, а подол промок, потому что там и сям попадались мелкие ручейки. Но глядеть на утренние холмы было одно удовольствие. Шагали мы медленно, не спеша, и Гевин помогал мне перебираться через ручьи и камни. Никто нам не встретился — ни из людей, ни из волшебного народа, только кролик, который спозаранку щипал травку, да косуля.
Наконец мы очутились на травянистом склоне под эйлдонским деревом. Недавно здесь кто-то побывал: трава, вся в инее, хранила отпечаток тела — но того, кто лежал здесь в холодных сумерках, сейчас уже не было.
— Я знаю еще одно место, — сказала я, и мы двинулись по холмам дальше, к Борохскому кургану. Конечно, нельзя было предугадать, там он или уже в ином мире. Но не всякий, кому удается выбраться из Волшебной страны, сумеет найти путь обратно.
Томаса мы обнаружили на западном склоне кургана. Промокший, грязный, он скорчился и дрожал даже во сне. Когда мы его разбудили, он пронзительно вскрикнул и по первости нас не признал — заговорил точно с кем-то другим.
Гевин переодел его в свой сухой плащ, а я дала напиться.
— Нет, ни к чему, — отказывался он, стуча зубами. — Мне не вернуться. Я больше не отсюда.
— Если не отсюда, тогда откуда? — оборвала его я, потому что утренняя стужа пробирала меня до костей, к тому же не выношу, когда кто сам себя жалеет.
— М-м-мне не найти дорогу обратно, и разве х-х-хоть одна женщина на Земле примет м-м-меня таким вот…
— Таким вот — точно нет, потому что ты промок и извозился с головы до ног, и похож на огородное пугало, забытое под дождем. Да и к тому же тебе пора приучиться и хоть недельку обходиться без женщины, самому!
— Идем, сынок, — сказал Гевин. — На пустое брюхо да еще продрогши толком соображать не будешь.
И вот мы втроем заковыляли домой.
Хотя Томас отогрелся и обсушился, но к вечеру все еще был в мрачном расположении духа, и никакими силами его было не приободрить.
— Ни на что я не гожусь, — упорно твердил он. — Заработать на жизнь не сумею. Обучиться новому ремеслу — староват уже. Не знаю, где у мотыги ручка, а где…
— Лучшему музыканту в стране незачем разбираться в мотыгах!
— Лучший музыкант в стране — сумасшедший! — вспылил Томас. — Как мне теперь говорить с людьми? Как
