Книга сердец - Мария Юрьевна Гурова
Платье у Сирши такое же, как и у прочих деревенских девушек, – из тонкого светлого ситца, только расшиты они у каждой по-своему. Маркий подол тут же окрашивается смесью подтаявшего снега и дорожной грязи. Ничего со слякотью не поделать, а потому никто даже не пытается подбирать полы и перешагивать лужи. Подруги нагоняют ее у подножья холма. Вдалеке уже видно, что колесо, приколоченное к самому высокому дубу на окраине, украшено цветами. Конечно, цветы не настоящие, и Сирша убеждается, подойдя ближе: несколько дней и ночей девицы шили их из лент и лоскутов цветных тканей. Сирша узнаёт несколько своих поделок – самых нелепых, как ей кажется. Она повторяла за остальными, подглядывая, кто и как собирает складки тканей, потому что сама Сирша не помнила, как выглядят цветы. Она знала, цветы в мире есть, была уверена, что ей доводилось их видеть, срывать и вдыхать аромат, но вспомнить того она не могла, как ни пыталась.
На ярмарке только и болтали, что зима эта слишком уж долгая, что скотине не осталось корма, да и люди доедают последние крохи, а с такими холодами о пахоте думать не приходится. Сирша вслушивается, но не встревает. Знает, как странно прозвучат ее вопросы. Повезло, мэр соседнего города приехал к началу ярмарки и в приветственной речи поведал, что ждет всех гостей. Он был добрым человеком, Сирша видела его в деревне много раз, когда тот привозил еду и одеяла для местных, отдавал их старейшине, чтобы тот раздавал по нужде. Сегодня вместе с мэром приехали еще господа, их чистая и новая одежда сильно отличается: штаны, плащи и шляпы так черны, что непроглядная ночь, а манжеты и жабо так белы, что в сумерках светились бы, как нетронутый снег. У деревенских же вся одежка до того застиралась, что белый и черный почти слились в единый серый даже в праздничных нарядах, лишь изредка разбавленных пестрыми поясами, розетками да ленточками, подаренными тем же мэром. Только девушек обрядили в сколько-нибудь пристойный ситец. Их же и посадили вместе за один длинный стол, как раз перед околесным древом. И хотя стол их был скромен – хлеб да питье, – все же ничего вкуснее Сирша давно не вкушала. Лепешки были сдобны и горячи, а напиток игрист и горьковат, хотя пах так чудесно, как, должно быть, пахнет лето или, может, весна.
– Испейте меда, красавицы, и отправляйтесь на поиски первых цветов! – громогласно призывает мэр. – А та, что первой отыщет и принесет любой, хоть бы крохотный цветочек, получит в дар лучшее платье по последней моде!
Условие вдохновляет девушек, и многие залпом допивают остатки и спешат встать из-за стола.
– Далеко не забредай только, – слышится тихий голос старейшины, который гладит свою внучку Поршу по спине.
– А мы что, в лесу искать будем? – удивляется Сирша, которую всегда наставляли в лес одной носа не совать.
Порша недоверчиво смотрит на подругу.
– А где ж еще расти цветам? – восклицает мэр. – Но прав старейшина, будьте осторожны. Вглубь ходить не стоит. Мало ли… Звери. Какие звери у вас тут водятся? Кабаны? Кабаны водятся?
Так Сирша и идет с девушками в лес, и, хоть пытаются они вместе держаться, а все ж разбредаются по разные стороны, даже пугливая Порша куда-то пропадает. Оставшись наедине с лесной чащей, Сирша глядит – вокруг зелено. Под ногами и на стволах деревьев пышный мох, то тут, то там подрагивают листья. Однако цветов не видно. Если на опушке и дальше, пока шли они с Поршей по тропам, лес жил, ухал, свистел, шуршал и шелестел, то теперь он стих, будто задержал дыхание, если бы умел дышать. Такой лютый страх обуяет от окружающей, наступающей на нее тишины, что Сирша срывается с места и бросается прочь, сама уж не зная, куда несется. Вдали слышится скотный топот и людской свист, будто смешиваются песнь волков и вой охотничий, и эхо сего безумия кубарем катится по лесу. И вот, когда сердце стучит, что заячье, ноги дрожат, как после плясок, Сиршу ловят чьи-то руки. Она верещит, но незнакомец тут же отпускает ее, вопрошая:
– Не кричи, милая, только ответь, помнишь ли меня?
Сирша оглядывает его: юноша худой, но статный, с длинными жилистыми конечностями, тонкими пальцами, которые тот тянет к ней, но касаться не пытается, с бледной тонкой кожей, под которой виднеется синева вен на запястьях и веках, а еще с волосами такими дивными, будто на льду отразились закатные лучи. Вот повернется вбок, и кажется, голубые с белым его кудри, а посмотрит прямо, так словно бы розовые с рыжими всполохами. Уж такого приметного паренька Сирша бы запомнила, а потому мотает головой – незнаком ей, нет.
От ее ответа он кривится и мельком кажет зубы – не то человеческие, не то хищные. И спросила бы Сирша его, откуда он такой странный выискался, но гул и топот, что гнался за ней, вновь приближается. Незнакомец сначала оборачивается на шум, а потом обратно к Сирше и, шагнув, целует ее в губы. Едва опомнившись, она отталкивает его, но, не успев отчитать охальника, замирает. Перед ними стоит дюжина взмыленных коней, у некоторых копыт куда больше положенных четырех, из-под буйных грив глаза горят, а всадники высятся над ними один другого поразительнее. Во главе всех прискакал король в причудливом и богато украшенном венце. Переглянувшись с юношей, на губах которого еще не остыл поцелуй, он хмыкает, призывно взмахивает рукой и, даже не удостоив Сиршу взглядом, мчится дальше со своей свитой. И тогда незнакомый парень говорит:
– Не пей больше меда. И вот. – Он достает из-за пазухи веточку с зеленью и цветком, мало похожим на те, что жители деревни сшили для праздника. – Возвращайся до темноты, отдай цветок другой девушке, но сама его старейшине не неси.
Сирша мнется. Вдалеке
