Цин-Цин - Александр Науменко
— Просто хам, — прошипела Фырка, но ее глазки-бусинки по-прежнему азартно блестели. — А кляча его, ходячее недоразумение. Они созданы друг для друга. О, смотри! Кажется, этот толстяк-кузнец сейчас развалится! Я же говорила, что его колесо кривое!
Двуколка, явно сделанная на скорую руку, выглядела ненадежно. На одном из виражей так и случилось: одно колесо, не выдержав скорости, со скрипом отвалилось и, весело подпрыгивая, покатилось в сторону трибун. Двуколка кузнеца завалилась набок, и здоровяк вылетел из нее, совершив живописный кульбит в пыль. Гонка для него была окончена.
Лапушка, увидев это, счел момент подходящим для перерыва. Он заметил у края трека клумбу с великолепными розами и направился прямиком к ней, намереваясь отведать нежных лепестков.
— Не смей! — заорал Трясуноборозд, натягивая вожжи до предела. — Это казенное! Нас в долговую яму посадят!
С неимоверным трудом ему удалось оттащить коня от цветов. Проезжая мимо столба, поддерживающего навес, Лапушка внезапно остановился и принялся с наслаждением чесать об него свой многострадальный бок. Трясуноборозд чуть не плакал от бессилия и стыда. Он бил пятками по бокам коня. Бесполезно. Умолял всех гномьих богов, от бога руды до богини плесени, разверзнуть землю и поглотить это исчадие ада вместе с ним.
Два лорда, Эгберт и Фицвильям, уже ушли на последний круг. Их дуэль достигла апогея. Они неслись бок о бок. Из их уст сыпались оскорбления.
— Дорогу, выскочка! — кричал лорд Эгберт.
— Сам уступи, старый нафталин! — отвечал лорд Фицвильям, хлеща свою кобылу.
Их борьба была яростной, красивой и абсолютно безрассудной. На последнем, самом крутом вираже перед финишной прямой, они вошли в него одновременно. Никто не хотел уступать ни дюйма. Произошла жестокая давка. Колеса сцепились, раздался треск ломающегося дерева. Лошади испуганно заржали, путаясь в упряжи. Двуколки подбросило, и оба лорда, их возницы, обломки повозок и перепуганные кони превратились в один большой, барахтающийся в пыли клубок.
На ипподроме повисла ошеломленная тишина.
И в этой тишине раздавался лишь мерный стук копыт и скрип осей.
Лапушка, которого вся эта суета совершенно не интересовала, плелся в самом хвосте. Он как раз закончил чесаться о столб и теперь неспешным, прогулочным шагом приближался к месту аварии. Трясуноборозд, с открытым ртом и выпученными глазами, смотрел на этот хаос. Лапушка, даже не повернув головы, спокойно обогнул месиво из людей, коней и дерева по самому краю трека. Он шел своей обычной, неторопливой походкой, словно возвращался с пастбища.
Из кучи-малы доносились приглушенные крики и ругань.
— Это ты виноват, Фицвильям! У тебя мозги из кружев!
— Нет, это ты, Эгберт! Ведешь себя на треке, как носорог в посудной лавке!
Трясуноборозд смотрел на это с отвисшей челюстью. А вот Лапушка, казалось, обрел второе дыхание. Он обогнул место крушения с величавостью короля, осматривающего свои владения. Проходя мимо, он заметил валявшийся в пыли цилиндр лорда Эгберта с плюмажем из перьев павлина. Конь остановился. Он задумчиво понюхал головной убор. Затем, с видом величайшего знатока, аккуратно, но с силой, наступил на него новенькой подковой. Раздался отчетливый хруст. Удовлетворенно фыркнув, Лапушка продолжил свой неспешный путь к финишу.
— Вот это стиль, — прошипела Фырка на балконе, захлебываясь от беззвучного смеха. — Какая подача! Какое чувство момента! Эта кляча, гений разрушения!
Принцесса Цин-Цин смеялась так, что по щекам текли слезы, совершенно забыв о королевском достоинстве.
Гном даже не успел ничего сообразить, как они пересекли финишную черту.
Первыми.
Секунду на ипподроме стояла гробовая тишина. Затем кто-то нервно хихикнул. Хихиканье подхватил другой, третий, и через мгновение весь стадион взорвался оглушительным, истерическим ревом. Это был не рев восторга, это был рев людей, ставших свидетелями величайшего абсурда в истории Больших Гонок. Люди плакали от смеха, показывали пальцами на невозмутимого коня и его окаменевшего от шока возницу.
***
Принцесса Цин-Цин, грациозная и сияющая, спустилась к ним с балкона. Ее глаза смеялись. Она подошла к Трясуноборозду, который от смущения и шока мог лишь сопеть и переминаться с ноги на ногу, и вручила ему огромный, блестящий золотой кубок, наполненный монетами.
— Поздравляю, чемпион, — произнесла она, и в ее голосе звенели смешинки.
Гном тупо моргал, переводя взгляд с сияющего кубка на невозмутимую морду Лапушки, который в этот момент пытался отгрызть золотую кисточку с бархатной подушки, на которой лежал приз.
— Я… — прохрипел Трясуноборозд, оттаскивая коня от подушки. — Это… спасибо, вашество.
— О, не его благодари, бородатый, — раздался скрипучий голос откуда-то снизу.
Из-под платья принцессы высунулась голова саламандры Фырки. Она окинула гнома и коня уничижительным взглядом.
— Благодари его феноменальную глупость и отвратительный характер. Такое сочетание, редкий дар. Оно победило там, где не справились ни скорость, ни мастерство.
Трясуноборозд ошарашенно уставился на говорящую ящерицу, но тут к нему подошел распорядитель гонок, в сопровождении двух помощников, что несли его настоящую награду. Блестящие, идеально отполированные, пахнущие лучшей сталью и магией подгорных кузниц. Гномьи оси. Он протянул к ним руки с благоговением, какого не испытывал даже в храме предков. Легко взяв их, он погладил холодный, гладкий металл. Все мучения были не зря.
Затем Цин-Цин повернулась к Лапушке. С преувеличенной, театральной осторожностью, она протянула коню большое, румяное яблоко. Ирония в ее взгляде была настолько очевидной, что ее понял бы даже камень. Лапушка недовольно фыркнул, но от угощения не отказался. Он аккуратно, одними зубами, взял яблоко и принялся с хрустом его жевать.
Принцесса погрозила ему изящным пальчиком, и на ее губах играла та самая, хитрая и всепонимающая улыбка.
— Я тебя помню, ты, с дурными манерами скотина.
Толпа взревела от восторга. Этот маленький спектакль был идеальным завершением безумной гонки.
— Ну что, животное, — пробормотал гном, обращаясь к Лапушке. — Видал? Это тебе не репей из гривы вычесывать. Это, вещь!
Дорога обратно в конюшню была тихой. Трясуноборозд бережно вез свой приз, прижимая к груди оси, словно новорожденного младенца. Лапушка шел на удивление спокойно, лишь изредка кося глазом на блестящий металл в руках гнома. Когда они вошли во двор конюшни, Трясуноборозд снял с коня упряжь и, вместо того чтобы по привычке отвесить ему подзатыльник, неловко похлопал по шее.
— Ладно, — проворчал он себе
