Одиннадцать домов - Колин Оукс

– Не совсем понимаю, что это значит, но поверю тебе на слово. Ты сидишь тут в одиночестве с таким крутым видом, что захотелось присоединиться. И спасибо, что пригласила, – тебе единственной из всех ребят пришло в голову меня позвать. Дядя сообщил мне об этом настолько неделикатно, насколько возможно.

– Господи, я в этом не сомневаюсь. В свою защиту могу только сказать, что невозможно проявить деликатность, разговаривая по рации.

Я, краснея, перевожу взгляд на свои черные конверсы, стоящие на краю кострища, и издаю тихий смешок.

Не дожидаясь приглашения, Майлз Кэбот опускается в соседнее кресло. Он делает это спокойно и непринужденно, излучая уверенность. Черт, новенький и не думал одеваться по теме вечеринки. На нем плотно облегающие джинсы, бордовые кроссовки и темно-зеленая толстовка с изображением медведя. Майлз придвигает кресло поближе ко мне, и я каменею. Вблизи он гораздо выше, чем казалось, и крепче, и у него вполне хватит длины рук, чтобы как следует кого-нибудь обнять. Подумав об этом, я, не сдержавшись, тихо фыркаю. Господи, Мейбл, уймись. И одновременно думаю: «Он сказал, что я крутая».

– Я должна чувствовать себя польщенной, оттого что городской парень назвал меня крутой?

– Ну, для начала, если хочешь быть крутой, не говори «городской парень». Это вызывает противоположный эффект.

Я приветственно поднимаю бутылку с кока-колой:

– Сразу видно, что говорит крутой городской парень.

Его глаза блестят в темноте.

– Вообще-то я хотел спросить, от кого ты здесь прячешься.

Он склоняет голову набок, с любопытством глядя на меня, а затем ловко делает глоток из банки, так что я сразу понимаю, что ему уже приходилось пить пиво.

Я рассеянно трогаю брошку на шее.

– Да на самом деле ни от кого. Все ребята хорошие… Ну, кроме Эрика Поупа. От него лучше держаться подальше. Просто мне здесь нравится. Люблю побыть наедине с собой. Но мое общество подходит не всем.

Майкл откидывается на спинку кресла.

– Я тоже люблю иногда остаться наедине с собой, но, пожалуй, в последнее время в моей жизни было слишком много тишины. В доме Кэботов очень тихо. По-моему, там обитают привидения.

Я только отпила колы, но на этих словах меня разбирает смех, и пузырьки ударяют в нос. Я громко кашляю и шмыгаю носом, умирая от смущения. На лице Майлза вспыхивает искренняя улыбка, и скучающее выражение сменяется озорным. Наконец-то становятся заметны юношеская энергия и смешливость, и мне это нравится. Но Майлз почти сразу закрывается и серьезно хлопает меня по спине. Это унизительно до невозможности.

Откашлявшись и отдышавшись, я говорю:

– Поверь, привидения, обитающие в доме, – далеко не те мертвые, которых надо бояться.

Майлз смотрит на меня в растерянности. Какого черта я заговорила с ним на такую непростую тему? Он ведет обычный светский разговор, зачем его шокировать? Я совсем не умею непринужденно беседовать, в жизни ни с кем не кокетничала. К тому времени, когда все мои ровесники на острове уже перевлюблялись, я думала о Гали, у которой росла тревожность. А когда мои одноклассники играли в бутылочку, я следила за состоянием сестры.

– Что это значит? – спрашивает Майлз.

Голос у него безмятежный, но я ощущаю скрытую озабоченность.

– Не парься.

Он встряхивает головой и сердито вздыхает.

– Все твердят мне одно и то же.

Я не знаю, как на это реагировать, и потому выпаливаю первое, что пришло на ум:

– Мне жаль, что твоя мама умерла.

Он потрясенно смотрит на меня, затем качает головой:

– Отличный способ поддержать беседу.

– У меня с этим неважно.

Он ничего не отвечает, и я нервно кручу бутылку с кока-колой. Между нами растет напряжение, как будто мы неизвестно почему страшно злы друг на друга. Но тут в помещении что-то разбивается со звоном, и в ночи раздается дружный хор: «А, черт». Мы с Майлзом одновременно тихо хмыкаем и переглядываемся. Я провожу взглядом по его челюсти, по раскрасневшимся от холода щекам. Майлз, раскинувшись в кресле, так пристально всматривается в мое лицо, как еще никто никогда не смотрел. У меня перехватывает дыхание.

– А у тебя какие привидения, Мейбл Беври? Твой дом – самый последний, если считать от моря, мой – самый первый. И что это значит? Что мы должны пожениться и завести островных детишек? – У меня от такого предположения отпадает челюсть, но Майлз продолжает говорить, словно твердо намерен пробить ощущение неловкости между нами, как тараном. – Извини, но вы все так говорите при знакомстве. Первый дом и все такое прочее. А ты живешь в том большом сером особняке прямо перед мостом, верно? Я спрашивал о тебе Алистера, но он почти ничего не рассказал.

У меня внутри что-то ухает вниз. Он обо мне спрашивал. Он знает, где я живу. Ну конечно знает. На весь остров – всего одиннадцать домов. Я сглатываю, делая вид, что не замечаю его руку, лежащую на краю моего кресла, а затем использую самое несексуальное средство защиты в моем арсенале – факты.

– Ну да, особняк Беври. Построен в 1834 году моим прапрапрадедушкой, обновлен в 1974 году дедушкой, который умер вскоре после этого. Сохранились оригинальный фундамент и подвалы. Это второй по величине дом на острове… после твоего.

Чувствую себя экскурсоводом в историческом музее, но не могу остановиться. По крайней мере, это не дает Майлзу говорить о нашей женитьбе и детях.

– Но… тебе не нравится там жить? – спрашивает Майлз с искренним любопытством.

Я отодвигаю ноги от огня; подметки уже тлеют. Нравится ли мне там жить? Никто меня об этом не спрашивал. Я представляю алые листья в ноябре; Гали, качающуюся на качелях на веранде; огромную рождественскую ель, которая высится в просторном холле. А потом вспоминаю папин кабинет, пятно на полу. Глубоко вдыхаю.

– Да… и нет. Я люблю свой дом и людей, которые в нем живут. Но иногда мне хочется пожить в доме, который… просто дом. В котором каждый миллиметр, камень, комната не служат великой цели. Знаешь, как говорят: краеугольный камень сдвинешь, этот мир один покинешь.

– Так говорят? Правда? Только на этом странном острове или еще где-то?

Странный остров. Да, он странный, но мой. Меня удивляет собственное желание броситься на защиту Уэймута, несмотря на симпатию к Майлзу. Кто он такой, чтобы вызывать во мне подобные чувства?

– Уэймут держится на сотнях рифм, которые оберегают нас, – отвечаю я довольно резко. – Уверяю тебя, очень скоро ты будешь знать их все наизусть.

– Литература – мой самый нелюбимый школьный предмет. Я, скорее, по части математики и физики.

Я подаюсь вперед, и наши руки случайно соприкасаются.

– Упс, извиняюсь, – совершенно искренне говорит Майлз, а затем обхватывает мою руку своей и одновременно, словно оберегая от чего-то, подсовывает вторую