Варяг IV - Иван Ладыгин
Оба закивали, хотя глаза у Торда горели обидой, а у Халльгрима — злостью. Я махнул рукой, и их увели.
Следующими были двое братьев, которые не могли поделить отцовский хутор. Потом — женщина, обвинявшая соседа в краже овцы. Потом — кузнец, который продал бракованный меч и не захотел возвращать деньги.
Спор за спором. Слово за словом. Я выносил приговоры, назначал виры, иногда — наказания плетьми для особо ретивых, но не сильно — так… для острастки… Асгейр подсказывал обычаи, которые я мог подзабыть. Астрид сидела молча, но взглядом выказывала свою поддержку…
А сам я думал о другом…
Берра нигде не было уже третий день. Он просто исчез. Не пришёл на совет. Не ответил на зов гонца. Его новенький дом в Новгороде стоял пустым, слуги разбежались, не зная, где хозяин. Люди, которых я послал на его хутор, вернулись ни с чем — только собаки лаяли на пороге, да ветер хлопал ставнями.
Как сквозь землю провалился…
И это пугало меня больше всего. Враг, которого ты видишь, — понятный враг. Ты знаешь, куда он ударит, и можешь приготовить щит. А враг, который исчез, который стал тенью, — он может быть где угодно. Я почему-то ни капельки не сомневался в его злых намерениях. Меня банально предали…
Я перебирал в уме имена. Кто из хёвдингов мог переметнуться к Берру? Кто из старых бондов точил на меня зуб? Слишком много. Слишком…
— Конунг?
Я поднял голову.
Передо мной стоял молодой парень в рваной рубахе, с окровавленной повязкой на голове. Его поддерживал под руку старик с посохом.
— Это мой сын, конунг, — начал старик дрожащим голосом. — Его избили люди Грима Волчьей Пасти, когда он отказался платить им дань за проезд через их земли. Они сказали, что теперь все дороги — их, и кто не заплатит — того побьют. Мы пришли искать правды.
Я стиснул зубы. Грим был одним из старых хёвдингов, что сидел на пиру и смотрел на меня волком. Я знал, что он недоволен. Знал, что он на стороне Колля… Но чтобы грабить людей на дорогах, которые я приказал строить для общего блага⁈ Неслыханный саботаж!
— Грим здесь? — спросил я.
— Нет, конунг. Он сказал, что не признаёт твоей власти. Что ты — выскочка и самозванец.
По залу пронёсся ропот. Кто-то зашикал, кто-то, наоборот, закивал. Я видел, как лица разделились — на тех, кто верил мне, и тех, кто ждал, чем всё кончится.
— Асгейр, — сказал я тихо.
— Слушаю.
— Пошли людей к Гриму. Пусть приведут его сюда. Живого. Если будет сопротивляться — свяжите.
— А если он начнет убивать?
Я помолчал. Взвесил. Потом сказал:
— Если до такого дойдет — убейте. Но сначала попробуйте договориться. Мне нужен не труп, я хочу разобраться…
Асгейр кивнул и отошёл в сторону, отдавая приказы своим людям.
Я перевёл взгляд на парня с окровавленной головой.
— Ты получишь справедливость, — сказал я. — Клянусь Одином. Сходи к вёльве и перевяжи рану. Я лично рассмотрю твоё дело.
Старик поклонился, сын — тоже. Они отошли, и их место заняли другие.
А я снова подумал о Берре.
Вот где он прячется? Что замышляет? И почему именно сейчас, когда всё начало налаживаться, когда Новгород поднялся из пепла, когда люди поверили в новую жизнь — почему именно сейчас он решил ударить?
Астрид положила руку на мою ладонь.
— Ты сегодня сам не свой, — прошептала она. — Что случилось?
— Берр пропал, — прошептал я. — Уже третий день ни слуху ни духу.
Она нахмурилась.
— Думаешь, он что-то замышляет?
— Я уверен в этом…
— Следующий! — крикнул Асгейр.
Пришлось оторваться от Астрид. Передо мной вывели вора.
Он был молод — лет шестнадцати, не больше. Рыжие, нечёсаные волосы, веснушки на лице, испуганные глаза. Его держали за плечи двое стражников, а третья, пожилая женщина, стояла в стороне и трясла узелком с пожитками.
— Он украл у меня хлеб! — закричала она, едва я открыл рот. — Прямо из печи, когда я отвернулась! Горячий ещё был, из-под огня!
— Это правда? — спросил я парня.
Он опустил голову.
— Правда, конунг.
— Зачем?
— Я был голоден, конунг. У меня нет ни дома, ни родных. Я скитаюсь по хуторам, прошу милостыню. Но люди не дают — говорят, что молодой, заработаю… А работы нет — на стройке уже все при деле… Вот я и украл.
Я вздохнул. Вор — это всегда сложно. По закону, за кражу хлеба полагалась вира в три марки серебра. Если нечем платить — рабство на год. Но этот парень был не вором, а голодным щенком, который не знал, куда себя деть.
— Ты трудолюбивый? — спросил я.
— Да, конунг. Могу дрова колоть, воду носить, скотину пасти.
— В кузнице работать сможешь?
Он поднял на меня глаза. В них мелькнула надежда.
— Нет, конунг. Но научусь.
Я повернулся к старшему кузнецу, который стоял у стены, опираясь на свой молот. Его звали Халльвар — он был родом из Гранборга, пришёл в Новгород на стройку и остался. Хмурый, молчаливый… Конечно, не чета Торгриму, но тоже неплох.
— Халльвар, возьмёшь его в подмастерья? Парню нужна крыша над головой и кусок хлеба. А нам — лишние руки.
Кузнец посмотрел на парня долгим взглядом, потом кивнул.
— Возьму. Но если украдёт что — убью паршивца…
— Не украдёт, — сказал я. — Правда ведь?
Парень закивал так часто, что веснушки на его лице слились в одно рыжее пятно.
— Не украду, конунг! Клянусь перед богами!
Я махнул рукой. Стража отпустила его, и он, шатаясь, побрёл к Халльвару. Женщина с узелком ещё что-то кричала, требуя возмещения, но я велел выдать ей муки из казны — и она успокоилась.
Солнце за окнами уже клонилось к закату, когда я объявил перерыв.
Голова гудела, в висках стучало. Слишком много имён, слишком много споров, слишком много боли. Я устал — не столько телом, сколько душой.
Астрид взяла
