Варяг IV - Иван Ладыгин
Двое викингов закричали. Они забились, закатались по земле, пытаясь сбить пламя, но огонь ел их кожу, плавил кольчуги, выжигал глаза.
Торгрим же молча стоял на коленях, объятый пламенем, и смотрел на Берра. Кожа на его руках трескалась, лопалась пузырями, обугливалась. Волосы на голове сгорели мгновенно. Ресницы скрутились. Он чувствовал, как жир вытапливается из мышц, как плавятся сухожилия. И в какой-то момент он не выдержал и заорал, как дикий зверь. Он протянул руку в сторону предателя и резко сжал ладонь в кулак…
Берр смотрел в ответ. Капюшон сполз, открывая знакомое лицо. Лысый череп. Седые косы. И холодные зеленые глаза… Но сейчас в этих глазах стояла неподдельная зависть. Да. Берр завидовал ему. Потому что Торгрим умирал как герой — с молотом в руке и с песней на устах. А Берр… Берр будет гнить в постели, окружённый серебром, которое никогда его не согреет.
Пламя поднялось выше, скрыло лицо Торгрима. Он пошатнулся — и упал. Но даже падая, он не выпустил молот из рук. Ударился о землю, и огонь разлетелся искрами, поджег траву, камни и кровь…
Он горел ещё долгое время. А когда пламя наконец опало, Торгрима уже не было. Остался только чёрный, обугленный скелет, сжимающий рукоять молота.
Берр медленно подошел к телу героя. Взглянул на молот.
Внутри у него что-то дрогнуло. Он вдруг вспомнил, как Торгрим когда-то выковал ему ладный меч. Это было двадцать лет назад. Берр тогда был молод и верил, что меч — это просто хорошая железка, которой удобно резать глотки… Но теперь он знал: оружие — это душа. Душа того, кто его сделал.
Он протянул руку к молоту Торгрима, почти схватился за обугленную рукоять, но резко отдернул…
— Сожгите здесь всё. — сказал он хрипло. — И уходим…
— Но, Берр, а как же штольни… Там есть еще люди…
— Я сказал — сжигаем всё и уходим!
Он развернулся и пошёл к коню, не оглядываясь.
А молот всё лежал среди углей. И ветер, пролетая над ним, пел ту же песню, что пел Торгрим. Тихо. Протяжно. Бесконечно… Вплетаясь в полотно этой жестокой истории…
Глава 15
Лето в Новгороде стояло в самом соку. По моим меркам, дело близилось к августу…Воздух за стенами плавился от жары, хватал воду и превращался в тяжёлое марево… Раскалённые бревна частокола источали смолистый дух, а в моём зале негде было яблоку упасть. Благо, внутри терема царила спасительная прохлада. Хоть это радовало.
Толстые бревенчатые стены держали тепло зимой и берегли холод летом. Ставни на окнах были закрыты, и лишь узкие щели пропускали яркий, полуденный свет. В углах зала стояли большие деревянные чаны, наполненные льдом, который мы заготовили ещё зимой в глубоких ледниках. Лед таял медленно, и воздух в горнице был влажным и свежим — настоящая роскошь в это время года…
Но лопатки всё равно прилипали к спинке трона. Помнится, Торгрим хотел украсить его резьбой, но я запретил. Всё никак руки не доходили да и слишком много срочных дел навалилось после пира… А вот Эйвинду кресло досталось получше — всё-таки Бьёрн разбирался в мебели… А мой был грубее, тяжелее и неудобнее — как и моя новая жизнь.
Справа от меня сидела Астрид. Я то и дело поглядывал на нее краем глаза…
Сейчас её животик казался холмом, под которым пряталось весеннее солнце — тёплое, живое, обещающее скорый рассвет. Она откинулась на спинку лавки, поправила тяжёлые складки платья из тёмной шерсти. Огненная коса, туго уложенная вокруг головы, отливала медью. Она была бледна, под глазами залегли глубокие тени, а на скулах проступил лихорадочный румянец…
Накануне, пытаясь уберечь ее от ненужной нервотрёпки, я предложил ей остаться в своих покоях, но она настояла быть здесь, мол люди должны видеть, что их конунг не один.
Слева недовольно хмурился Асгейр — он ненавидел такие мероприятия… Но несмотря на мрачность, его присутствие успокаивало.
Передо мной двое мужчин стояли так близко друг к другу, что ещё миг — и схватились бы за глотки.
— Он врёт, конунг! — рявкнул Халльгрим и ткнул корявой рукой в сторону соседа. Лицо старика побагровело от гнева. Левая рука висела на перевязи — неудачно упал с лошади, но винил он в этом Торда. — Я просто спросил, чего это всю дорогу занял и несется как угорелый! А он — хвать меня кнутом по лицу! Слез с коня, повалил в грязь, ногу мне подвернул!
Торд шагнул вперёд, сжимая кулаки. Молодой, горячий, с выбитым зубом и рассечённой бровью, он дышал так тяжело, будто только что пробежал марафон.
— Неправда! — выкрикнул он: слюна брызнула изо рта. — Это он сам напал! Перегородил дорогу, а когда я его оттолкнул, он упал и сломал руку! Я же не виноват, что он хрупкий, как его яйца!
Обычная история для этих мест. Вековая неприязнь между семействами… Сосед на соседа. Месть, которая переходила из поколения в поколение, пока кто-то не останавливал её.
— Халльгрим. — сурово начал я. — Это правда?
— Нет! Он врёт, как пёс шелудивый! — взбеленился Халльгрим и ткнул здоровой рукой в сторону парня. — Пусть боги нас рассудят! Я его и одной рукой смогу в Хелль спровадить!
Торд дёрнулся вперёд, но двое моих дружинников, стоявших у трона, перехватили его за плечи.
— Не смей порочить конунга! — рявкнул один из них.
— Я не порочу! — закричал Торд, вырываясь. — Хочет драки — пусть получит! Я правду говорю!
По толпе зрителей, столпившихся вдоль стен, прокатился смешок. Кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу. Я поднял руку, и шум стих.
— Свидетели есть?
— Никого не было, — буркнул Халльгрим.
— А ты, Торд?
— Тоже никого.
Я вздохнул. Вот так всегда. Одно слово против другого, и никто не знает, где правда. По закону, я мог назначить виру — штраф — и поделить его между ними. Или отправить их к годи, чтобы тот бросил жребий. Или предложить хольмганг, если оба согласны.
Но этот спор был слишком мелким, чтобы тратить на него время или чтобы позволить им убить друг друга…
— Вот что, — сказал я. — Вы оба виноваты. Халльгрим — за то,
