Осколки миров - Кутрис
Отпив, я поставил кувшин и потянулся к плошке. Голод брал своё. Запах был отталкивающим, но инстинкт был сильнее. Я зачерпнул пальцами липкую массу и отправил её в рот.
Это была ошибка.
На вкус это было так же ужасно, как и на запах — горькое, прогорклое, с песчаными крупинками. Желудок, долго бывший пустым, сжался в протестующем спазме. Я едва сдержал рвотный позыв, с силой проглотив эту гадость. Но есть было надо. Силы были на исходе.
И вот, сидя в темноте на холодном камне, запивая отвратительную похлёбку глиняной водой, я понял главное. Я жив. Меня кормят. Значит, ещё не всё потеряно. И пока я жив, есть шанс.
Оставалось только выяснить, кому и зачем я понадобился. И как долго продлится эта нужность.
Спустя некоторое время после скудной трапезы, тяжёлый молот в моей голове, наконец, начал терять свою силу. Глотки мутной воды и жалкие крохи энергии, выжатые из той похлёбки, сделали своё дело. Боль отступила, сменившись глухой терпимой пульсацией. Сознание прояснилось, и от этого тесные стены каменного мешка словно сдвинулись ещё ближе.
Одиночество в абсолютной темноте — это особая пытка. Тишина здесь была предвестником безумия. Чтобы не поддаться ему, я начал шептать. Просто чтобы услышать человеческий голос, даже если он был моим собственным.
Стихи, романсы, отрывки из произведений — всё, что было вбито в память годами учёбы и светской жизни. Слова, которые когда-то казались просто игрой ума, теперь обретали зловещий пророческий смысл.
— Сижу за решёткой в темнице сырой…
Мой шёпот звучал хрипло и неуверенно, разрывая гнетущую тишину. Я почти физически ощущал, как каждый слог поглощается жадной темнотой.
— Вскормлённый в неволе орёл молодой…
Я представил его. Не гордого властелина скал, а узника, бьющегося о прутья своей клетки. Какая же ирония судьбы. Что это за неведомая сила, которая спасла меня из пучины, но заперла в каменной?
В горле встал ком. Это была уже не декламация, а молитва, отчаянная попытка найти хоть каплю смысла в этом безумии. Я закрыл глаза, но разницы не было. Тьма была вездесущей.
Я не услышал шагов. Первым, что вырвало меня из полудрёмы, был оглушительный яростный лязг железа о камень прямо у моей головы. Сердце прыгнуло в горло, и я инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о противоположную стену.
В проёме, снова заливаемом дрожащим светом факела, стоял тот же тюремщик. Его массивная фигура казалась ещё больше, заполняя собой всё пространство моего мира. Лицо, изрытое оспинами, было искажено брезгливой нетерпимостью. В его руке не было еды. Вместо неё он сжимал дубину — короткую, утолщённую на конце, тёмную от старой засаленности.
— Aufstehen! — его голос прозвучал, как удар кнута. Резко и коротко. Никаких вопросов, никаких объяснений. Просто приказ, не терпящий возражений. — Schnell!
Он сделал шаг вперёд, и его тень нависла надо мной, гигантская и угрожающая. Запах от него: пота, прокисшей еды, немытого тела ударил в ноздри. Дубина в его руке неприметно подалась вперёд, указывая на дверь. Его взгляд, тусклый и равнодушный, говорил яснее любых слов: малейшее неповиновение будет немедленно и жестоко наказано.
Моё тело занемело от долгого сидения на холодных отсыревших камнях. Мышцы одеревенели и протестовали против любого движения. Каждый сустав скрипел, словно ржавый шарнир. Но я всё же поднялся. Медленно, неуверенно опираясь на шершавую стену.
Грубым тычком в спину, от которого я едва удержался на ногах, конвоир вытолкнул меня в тусклый коридор. Воздух здесь был немногим лучше — всё тот же спёртый запах плесени, сырости и отбросов, но разбавленный слабым сквозняком, тянувшим из какого-то дальнего отверстия. Свет скупо сочился из редких железных бра, в которых трещали и коптили какие-то жалкие факелы, отбрасывая на стены пугающие, пляшущие тени.
Конвоир снова ткнул меня в лопатку, указав направление. Я заковылял вперёд, чувствуя на себе его тяжёлый, безразличный взгляд в спину. По обеим сторонам тянулись такие же железные двери.
Когда прошли около полусотни метров, я машинально считал шаги, пытаясь хоть как-то структурировать пространство этого подземного ада, то добрались до начала массивной каменной лестницы. Она уходила наверх, во тьму, которая казалась чуть менее густой. Конвоир издал гортанный звук и ткнул пальцем вверх. Приказ был понятен.
Я пошёл, цепляясь онемевшими пальцами за холодные неровные стены. Лестница была крутой, ступени стёртыми и неустойчивыми. Сверху доносился шум — приглушённый гул голосов, лязг металла, отдалённые, незнакомые звуки жизни, от которой меня отрезали каменные стены.
Наверху стояла такая же массивная, окованная железом дверь. Конвоир перегнал меня, с силой толкнул её, и дверь со скрипом отворилась.
Я вышел на ночной воздух. И он ударил мне в лицо, как ушат ледяной воды. После спёртой атмосферы темницы воздух показался невероятно свежим, холодным и острым. Я сделал глубокий судорожный вдох, чувствуя, как лёгкие расширяются, а голова кружится от переизбытка кислорода.
И то, что я увидел, когда глаза немного привыкли к сумраку, не могло быть ничем иным, как внутренним двором замка.
Высокие неприступные стены, сложенные из тёмного, почти чёрного камня, уходили вверх, на десятки метров, теряясь в ночном небе. Освещенные лишь голубоватой луной и отблесками света из некоторых бойниц. По углам высились массивные зубчатые башни. Их вершины скрывали клубящиеся низкие тучи. По стенам, едва заметные отсюда, двигались тёмные фигуры часовых. Воздух вибрировал от какого-то низкого монотонного гула, словно где-то за стеной работал гигантский механизм, звук которого приглушала каменная толща.
Мой провожатый не дал мне и секунды насладиться гнетущим величием открывшейся картины. Дубина грубо ткнула меня в лопатку, коротко и требовательно направляя к основанию массивной каменной лестницы, вьющейся по внутренней стене донжона.
Лестница была уже, круче и темнее, чем предыдущая. Воздух здесь снова стал спёртым, пахнущим вековой пылью и холодным камнем. Ступени, стёртые до вогнутой гладкости бесчисленными шагами, были неудобны для подъёма, особенно для моих затекших, до сих пор плохо слушающихся ног. Я двигался, цепляясь одной рукой за шершавую стену, чувствуя на затылке тяжёлое нетерпеливое дыхание тюремщика.
С каждым шагом вверх внутренний двор уходил всё дальше, превращаясь в светящийся лунным светом колодец, обрамленный суровыми зубцами стен. А над нами нависали тяжёлые тёмные балки следующего яруса, отбрасывая глубокие непроглядные тени.
Подъём казался бесконечным. Мышцы ног горели огнём, а в висках снова застучал назойливый молоток. Наконец
