Осколки миров - Кутрис
Конвоир грубо отодвинул меня плечом в сторону, заслонив собой всё пространство. Его мощная лапища с силой дёрнула скобу. Дверь с тихим скрипом отворилась.
Он развернулся ко мне, и его лицо в тусклом свете, пробивавшемся из-за его спины, было искажено привычной гримасой нетерпения. Он не произнёс ни слова, просто отступил на полшага и сделал отрывистый тыкающий жест дубиной в проём.
Вздохнув, я переступил порог, ощущая себя пешкой, которую переставляют по гигантской невидимой доске.
И вновь короткий коридор, но на этот раз иной. Давящая каменная громада сменилась более узким, но обжитым проходом. Воздух здесь был теплее и суше, пахнул озоном, древесной пылью и слабым запахом табака. Вместо чадящих факелов его освещали тускловатые электрические лампы под жестяными колпаками, соединённые друг с другом витым чёрным шнуром. Он змеился по потолку, словно ядовитая гадюка, бросая неровные прыгающие тени на стены, обитые потертой тёмной тканью.
Когда мы добрались до конца прохода, конвоир внезапно преобразился. Его грубая уверенность куда-то испарилась. Он чуть сгорбил плечи в подобострастной сутулости и с почтительным замиранием пару раз стукнул костяшками пальцев по массивной дубовой двери и, немного отворив, гаркнул:
— Herr Oberst der Gefangene ist gebracht worden, — пробасил он, и его голос, обычно похожий на скрежет камня, неожиданно приобрёл оттенок подобострастия и робости.
Не дожидаясь ответа, он резко открыл дверь до конца и, толкнув меня в спину, буквально вбросил в помещение.
Глава 9
Три вопроса.
Я очутился в ярко освещённом кабинете. После полумрака коридора свет показался ослепляющим. Воздух ударил в нос резким запахом хорошего табака, старой полированной древесины и кожи. Стены были сплошь обшиты тёмными дубовыми панелями, на которых играли блики от массивной лампы с зелёным абажуром, стоявшей на большом письменном столе.
За массивным дубовым столом, похожим на бастион, сидел седовласый господин. Его поза была идеально прямой, выправка — безупречной. Даже здесь, в этом кабинете, она выдавала в нём кадрового военного до последней ниточки. На переносице сидело пенсне в тонкой металлической оправе, за стёклами которого поблёскивали внимательные пронзительно-острые глаза холодного серого цвета. Они были прикованы не к бумагам, а к странному плоскому предмету, лежавшему перед ним на столе.
Это был не фолиант и не журнал. Это был тёмный матовый прямоугольник, похожий на отполированный сланец или накладку из чёрного стекла. Вдруг его поверхность ожила, излучая ровное холодное сияние, от которого пенсне полковника бросало на его лицо призрачные блики. На этой светящейся плоскости ровными, бездушными рядами возникали и сменяли друг друга аккуратные, идеально ровные письмена готическим шрифтом. Словно это был экран синематографа, уменьшенный до размеров книги, но без видимого проектора, без плёнки, без какого-либо понятного источника изображения. Это была чистая тревожная магия, заключённая в холодный предмет.
Хозяин кабинета, не отрывая взгляда от мерцающих символов, сделал несколько лёгких касаний по поверхности стола рядом с устройством. Свет погас, оставив после себя лишь матовый чёрный прямоугольник. Только теперь он поднял на меня взгляд. Его лицо было испещрено морщинами, каждая из которых казалась высеченной долгом и решимостью.
Он произнёс на чистейшем, безупречном французском с лёгким, почти неуловимым акцентом:
— Добрый вечер. Добро пожаловать в форт «Зигфрид». Меня зовут полковник фон Штауффенберг, и я его комендант и правитель по совместительству. — Его голос был ровным, спокойным, лишённым всякой угрозы, но от этого лишь более весомым и неоспоримым.
Он откинулся на спинку своего кресла, сложив пальцы перед собой.
— Что же до вас, — продолжил он, и в его взгляде мелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего понимание, — то прежде чем я задам свои вопросы, я отвечу на ваши. Ибо знаю по себе: именно они сейчас разрывают вашу душу на части и не дают уму обрести почву под ногами. Предлагаю вам эту почву. Три вопроса, на которые вы получите ответ. Считайте это жестом доброй воли… Итак, я слушаю.
Мысли, до этого казавшиеся мне выстроенными в некое подобие порядка, понеслись галопом, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Что спросить? Мой статус здесь? Но это и так станет ясно в конце этого вежливого, но оттого не менее страшного допроса. Тратить на это предоставленные шансы хоть как-то разобраться в происходящем — безумие.
Я собрал всю свою волю, заставив ум работать сквозь боль, усталость и страх. Несколько секунд я молча смотрел на полковника, на его спокойное, непроницаемое лицо, освещённое мягким светом лампы. И затем выдохнул три вопроса, выстрелив ими, как из револьвера. Коротко, без предисловий, выжимая самую суть:
— Что это за мир?
— Что такое бессмертие?
— И как мне вернуться назад?
Полковник фон Штауффенберг не изменился в лице. Только его тонкие, почти бесцветные губы чуть тронула едва заметная улыбка — не радостная, а скорее усталая, понимающая. Он снял пенсне, аккуратно сложил его и положил на стол рядом с чёрным устройством.
— Прямо в цель! — произнёс он на том же безупречном французском. — Что же, отвечу по порядку.
Он сделал паузу, собирая мысли, его взгляд ушёл куда-то вдаль, за стены кабинета.
— Этот мир, — начал он медленно, — не имеет имени в привычном понимании этого слова. Это что-то вроде чистилища. Ни рай и не ад. Это свалка. Лоскутное одеяло, сшитое из обрывков реальностей, времени и пространства. Сюда, как в омут, затягивает обломки кораблей, поездов, целые города и людей, в них проживавших. Миры эти неуловимо похожи друг на друга, но иногда имеют фундаментальные различия.
Он позволил мне несколько секунд переварить услышанное. Картина была чудовищной и грандиозной одновременно.
— Бессмертие… — Полковник произнёс это слово с лёгкой горькой иронией, будто пробуя на вкус нелепый эпитет. — Initiatio completa. Bene venias ad immortalitatem. Эту фразу видят все, кто пережил первые часы здесь, вне зависимости от знания латыни. Она появляется в сознании, как шрам от ожога.
Он откинулся на спинку кресла, и в его глазах мелькнула тень тысячелетней усталости.
— Это не дар, молодой человек. Это… условие существования. Побочный эффект пребывания в месте, где законы времени и энтропии дали трещину. Вы не умрёте от старости. Вас будет сложно убить. Раны, которые должны были быть смертельными, будут заживать. Не всегда полностью, не всегда правильно, но будут. Но это не значит, что вы не можете страдать. Не можете быть сломлены. Не можете быть разорваны на части, которые
