Осколки миров - Кутрис
Вскоре у меня уже весело потрескивал небольшой, но жаркий костёр, отгоняя могильный холод этого места.
Достал из рюкзака жестяную банку с рагу и свою короткую коричневую ложку. С характерным удовлетворяющим щелчком вскрыл жестянку ключом и поставил греться на край костра. Скоро по лагерю пополз густой, невероятно аппетитный запах тушёной говядины с овощами.
Когда рагу достаточно прогрелось, я снял банку, обернув рукавом пальто горячее железо, и принялся за трапезу. Каждая ложка нежного мяса, густого соуса и разваренной картошки была маленькой победой. Я ел медленно, смакуя, чувствуя, как тепло еды растекается по измождённому телу, возвращая силы и некое подобие душевного равновесия.
Посидел ещё около получаса, наслаждаясь редким моментом покоя и наблюдая, как языки пламени пляшут свой последний танец перед тем, чтобы превратиться в тлеющие угли. Затем затушил костёр, тщательно засыпав его землёй. Чувство сытости и тепла придавало решимости. Пора было двигаться дальше, тем более что маяк, моя немая цель, теперь казался значительно ближе. Если повезет и ноги не подведут, до него можно было добраться уже к вечеру, в крайнем случае, сразу после рассвета.
Я взвалил на плечи рюкзак, поправил лямки и бросил последний взгляд на временный привал. Мёртвая роща осталась позади, а впереди, подернутая лёгкой дымкой, высилась тёмная исполинская громада маяка. Каждый шаг отныне был шагом к ответам, и даже боль в плече отступала перед жаждой, наконец, узнать, что же ждет меня у подножия этого каменного гиганта.
И словно в ответ на мои самые мрачные мысли, со стороны маяка, откуда я ждал если не спасения, то хоть какого-то ответа, внезапно поднялась и заклубилась пыль. Сердце моё на миг замерло, а затем забилось с бешеной силой. «Всадники!» — пронеслось в голове первое объяснение. Не менее десятка всадников.
Но почти сразу же облегчение сменилось леденящим недоумением, а затем и щемящим страхом. Пыльный шлейф нёсся слишком быстро, слишком ровно и монотонно, без привычного переливания лошадиных спин и смутных очертаний всадников в седлах. Гул, долетевший до меня, был не топотом копыт, а каким-то сухим надрывным тарахтением, словно ржавые шестерни какого-то исполинского механизма вцепились друг в друга.
Вскоре силуэты проступили сквозь марево, и надежда моя сменилась изумлённым недоумением. Всадников не было. Вместо них по степи, подпрыгивая на кочках, нёсся самый диковинный экипаж, какой я только мог вообразить. Сама концепция самодвижущейся повозки была мне, конечно, знакома — в газетах писали об «автомобилях». Я даже видел пару таких дымящих и трещащих диковинок на улицах Петербурга. Но это…
Это было нечто иное.
Он походил на короткий приземистый тарантас, но… без лошадей. И без каретной упряжи. Корпус его, покрытый пылью и следами былых ударов, был склёпан из листового металла, а вместо привычных колёс на деревянных спицах — четыре огромных, на диковинных резиновых шинах с могучим змеиным протектором. Сверху вместо кожаного тента была натянута какая-то пятнистая, словно армейская ткань. А спереди отблескивали два круглых стеклянных ока фар, бросая яркие блики от солнечного света.
Экипаж с рёвом, пыхтя и выбрасывая из-под колёс клубы пыли, нёсся прямо на меня, и я застыл на месте, охваченный смесью любопытства и первобытной осторожности. Рука сама потянулась к пистолету в кармане, но я понимал, что с левой руки особенно-то прицельно не постреляешь. Впрочем, если подпустить поближе…
Не доезжая до меня двух десятков метров, «тарантас» с визгом резко затормозил, подбросив в воздух клубы рыжей пыли. Утробный рёв мотора сменил тональность на недовольное прерывистое урчание. Едва пыль начала оседать, как обе двери распахнулись, и из машины выскочили двое.
Они двигались резко, по-военному чётко. Оба были одеты в потрёпанную пятнистую форму незнакомого мне образца. Их лица скрывали тёмные очки и пыль.
Винтовки в руках были короткими и угловатыми, совсем не похожими на знакомые мне «мосинки». Чёрный металл холодно блестел на солнце. Стволы были направлены прямо на меня.
Тот, что был ближе, властно махнул рукой, приказывая оставаться на месте, и прохрипел что-то на лающем отрывистом языке. Мой слух с трудом уловил знакомые корни. Немецкий? Да, но не совсем. Это был какой-то грубый, искажённый, словно пропитанный дымом и железом диалект.
Ледяная волна страха пробежала по спине. Выпустив рукоять пистолета, я медленно, очень медленно поднял руки, показывая, что безоружен и не представляю угрозы.
— Je ne comprends pas! — выкрикнул я на чистом французском языке дипломатов и образованных людей моей эпохи, надеясь, что, возможно, они его понимают. — Je suis seul! Je ne vous veux pas de mal! (прим. автора. Я не понимаю! Я один! Я не желаю вам зла!)
Второй человек, выглядевший помоложе, что-то коротко бросил своему напарнику, не сводя с меня прицела. Его винтовка казалась продолжением рук. Они переглянулись, и в их позах появилось лёгкое замешательство. Французский, видимо, был им не слишком знаком. Старший, не опуская оружия, сделал шаг вперёд. Его взгляд, скрытый за стёклами очков, скользнул по моей запылённой, местами прожжённой одежде, по старому баулу у ног и клинку за поясом.
Он снова что-то сказал, на этот раз более медленно, тыча пальцем в землю перед собой. Приказ был ясен и без перевода: не двигаться с места. Но теперь в его голосе сквозь грубый акцент проскальзывало не только недоверие.
Тот факт, что меня сразу же не прикончили, вселил в меня слабый, но упрямый лучик надежды. Я сделал очень медленный плавный вдох и начал говорить, четко артикулируя, произнося слова по-русски, готовясь при неудаче повторить ту же фразу на мёртвых языках — латыни и древнегреческом.
— Я мирный человек, — начал я по-русски, вкладывая в голос всю возможную искренность. — Я заблудился. Ищу помощи.
Старший солдат слегка наклонил голову. Его поза выражала скорее любопытство, чем агрессию. Он перехватил взгляд напарника.
— Kommen Sie aus Polen oder so? — с нескрываемым сомнением произнёс он, и моё сердце ёкнуло. Значит, русская речь им, как минимум, знакома. Они приняли меня за поляка.
— Нет, — я покачал головой, стараясь говорить максимально разборчиво. — Я подданный Российской Империи. Офицер.
Вторая часть фразы сорвалась сама собой по старой забытой привычке представляться. Солдат помладше фыркнул, искажённая усмешка скривила его губы под слоем пыли.
— Ach, Russland! — он произнёс это с каким-то странным знакомым пренебрежением, которого я не ожидал услышать. — Glasnost. Vodka. Gorbatschow.
Он выпалил эти слова отрывисто, как заклинание, тыча пальцем в мою сторону. Они прозвучали как насмешка, как набор ничего не значащих для меня звуков. «Водка» была
