Оревуар, Париж! - Алексей Хренов
Именно в этот момент сверху пришли они.
Пара «сто девятых» — узких, быстрых, стремительно смертельных — вошла в бой резко, как нож мясника в приготовленную к разделке тушу. Без предупреждений, без разведки, без всяких вступлений.
15 мая 1940. Небо над Ретелем, регион Шампань-Арденны, Франция.
В кабине «Кёртиса» Лёха боролся не столько с немцами, сколько с самолётом и с самим собой. Мир вокруг ещё не до конца собрался. Его тошнило, небо плыло в разные стороны, приборы норовили съехать в сторону, коллиматор дрожал и двоился, будто ему тоже было нехорошо. Противные педали нажимались ровно в противоположные стороны, ручка дрожала и старалась выпрыгнуть из пальцев.
Самолёт вёл себя безобразно. Он то чихал, то тормозил в высоком небе, то, наоборот, нёсся в вираж, как припадочный, то крутил какие-то кривые бочки, то вдруг шёл ровно, не желая поворачивать.
Лёха стиснул зубы, чтобы не расплескать содержимое по кабине, и заставил руки работать отдельно от головы. Руки, как оказалось, всё прекрасно помнили и не нуждались в руководящем воздействии головы.
Перегрузка наваливалась вязко, резко и тяжело.
И именно в этот момент в его бестолковке, совершенно некстати, закрутилась песенка. Глупая, липкая, откуда — он и сам не смог бы сказать.
— Над Парижем дымная завеса, а в берлоге сухо… озираясь, выползла из леса, банда Винни-Пуха…
В прицеле мелькнул серый хвост, наш герой дал короткую очередь, и песня оборвалась.
Немцы, трассы, смертельная свалка — а у него в голове радостно пел медвежонок с опилками.
Строчка пошла по кругу, подстраиваясь под виражи и рывки машины, новых слов почему-то не прибавлялось, иногда возвращаясь снова к началу, будто внутри пластинка заела на одном обороте:
— Что за непруха у Винни-Пуха!
Он резко вдохнул кислород, пытаясь вытряхнуть эту чушь, но песенка лишь притихла на секунду и тут же вернулась.
— Что за непруха у Винни-Пуха!
В этом оказалось что-то странно успокаивающее. Раз в голове опилки, значит, и нервничать не о чем. Лёха потянул ручку чуть на себя, ловя «сто десятый» в прицеле, и зло усмехнулся.
— В голове мои опилки, да, да, да… Если у кого сегодня и непруха, так это точно не у Винни-Пуха.
15 мая 1940. Небо над Ретелем, регион Шампань-Арденны, Франция.
Вернер Мёльдерс не любил импровизацию. Он предпочитал порядок, высоту, ясность и скорость. Но Франция в мае сорокового не оставляла выбора. Здесь всё происходило слишком быстро, чтобы раздумывать, и слишком медленно, чтобы не успеть испугаться.
Подходя к линии фронта, он увидел, как один из их тяжёлых «сто десятых» камнем пошёл вниз, разваливая строй и саму картину боя.
Чуть в стороне дымил французский истребитель, уходящий с поля боя под прикрытием своего ведомого. И дальше — ещё группа толстеньких «Кертисов». Наглых, упрямых, таких, которые почему-то не спешили умирать и не считали нужным отступать.
Вернер зашёл в атаку уверенно, с высоты, как он привык, аккуратно укладывая самолёт в пикирование на крутящуюся внизу свалку. Всё было рассчитано правильно.
И он промахнулся.
Он сжал зубы. Внизу мелькнула одна французская зелёная машина, потом вторая. Они работали парой — чётко, слитно, и это оказалось неожиданным. Французы. Вернер не знал, кто они, но летали они так, будто им было плевать на расчёты аэродинамики и учебники.
Самолёт француза вёл себя совершенно непредсказуемо, как пьяный, отметил краем сознания Вернер, переламывая полёт и вводя свой истребитель в вираж.
Француза раскачивало, бросало из стороны в сторону, он вваливался в виражи, вытворял какие-то непозволительные истребителю кульбиты. И при этом странным, почти оскорбительным образом снова и снова оказывался на хвосте у «сто десятого». Второй ведомый вёл себя ничуть не лучше, словно они соревновались, кто первым нарушит все правила сразу.
— Вот сволочь лягушачья!.. — пробормотал в кабине «мессершмитта» Вернер и начал строить новый заход.
Сегодняшний бой явно обещал быть длиннее, чем планировалось. И куда менее аккуратным.
Глава 3
Самый зверский способ протрезветь
15 мая 1940. Небо над Ретелем, регион Шампань-Арденны, Франция.
Лёхе казалось, что он наконец-то пришёл в себя. Мир вокруг ещё временами вёл себя странно — тянулся, дробился, будто его прокручивали в замедленной съёмке, — но в целом стал заметно добрее и даже, как ни странно, располагающим к жизни.
Это ощущение было знакомым. Он уже проходил через такое.
Когда-то давно, в другой жизни, они умудрились напиться в учебной части ВДВ — после присяги и похода в увольнение. И на следующее утро они были подняты сержантами с тем особым выражением лиц, при котором становится ясно, что процесс воспитания дебильных и молодых организмов запущен. Их — вчерашних студентов, а ныне солдат Советской армии — молча построили и погнали бежать кросс. Те, кто падал или просто отставал, поднимались точными, экономными пинками сержантов и они снова бежали. К концу трёхкилометрового кросса пьяных не осталось вовсе. Зато начались отжимания. Потом приседания. Потом ещё одни отжимания. Потом они стали перемежаться и закончились снова кроссом. И лишь часа через три Лёха, уже абсолютно трезвый, уставший как собака, злой и искренне проклинающий собственную глупость, ввалился в казарму, ощущая к жизни ровно одно чувство — ярость.
Сейчас происходило почти то же самое. Алкогольные пары жестоко и безжалостно вымывались из головы чистым кислородом и перегрузками, оставляя после себя злость и острое, почти физическое желание растерзать этих поганых немцев, которые сорвали похмелье, обещавшее быть таким долгим, мягким и исключительно приятным.
— Зверский способ протрезветь… — подумал Лёха, вгоняя самолёт в вираж и чувствуя, как вместе с перегрузкой возвращается ясность. Но оказалось ненадолго.
Проклятые «мессеры» вели себя безобразно. Они размножались: один вдруг становился двумя. Потом тремя. Они лезли в прицел, кружились, накладывались друг на друга, расползались, как плохо высушенные фотографии. Крылья множились, хвосты двоились, и небо внезапно наполнилось серыми силуэтами, будто кто-то щедро рассыпал их пригоршнями.
— Во дают… — с искренним изумлением высказался Лёха. — Восемь стволов — и всё небо в попугаях… тьфу, в сто десятых.
Он моргнул. «Сто десятые» не исчезли.
Наш герой даже не стал зажмуривать один глаз, выровнял дыхание и заорал, не стесняясь эфира и собственных мыслей:
— Получите, гады!
Спорить с реальностью сегодня было бесполезно, и он снова
