Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим
А ещё я знал, что сегодня — двадцать второе июня. Тысяча девятьсот сорок первый год.
Первый день войны. Утром немцы бомбили город.
Дед Фёдор ходил на станцию ещё затемно, а теперь, пока они собирали вещи, Станислав должен был был показаться начальнику деда — Ивану Максимову, диспетчеру станции.
Дед выбил ему место при железной дороге: сначала подсобником, потом — как получится. Работа. Пайка. Бронь.
Бронь.
Слово всплыло само. Железнодорожников не должны были сразу забрать. Железнодорожники были нужны.
— Нет, не я… — прошептал я. — Станислав должен был…
Но Станислав никуда не дошёл. Когда начались взрывы, он побежал к бывшему велозаводу «Неман» — туда, где ещё недавно делали велосипеды и мотоциклы, а теперь, после национализации, стояли мастерские. Кирпичный корпус казался крепче деревянных домов: спрячешься в цеху — переждёшь налёт и дальше — к станции. А потом — удар, стекло, пыль, потолок, темнота.
Я сидел на битом кирпиче и смотрел на свои руки. Это были не мои руки, а руки юноши, который ещё ничего не успел. Который должен был сегодня попасть на станцию. Который должен был вернуться домой за Зосей. Который должен был сказать деду, что надо уходить.
И я…
Я — Станислав Ковальчик. И одновременно я — Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ, уволенный в запас лейтенант, который умер в лесу под Гродно, накрыв собой гранату и спасая пацанов, которые хотели просто доесть шашлык.
Не было времени на безумие. Не было времени на истерику, слёзы или крик. Потому что рядом звучали новые взрывы. Здание вздрагивало, с потолка сыпалась пыль, а где-то совсем близко кричала женщина.
Потом сверху снова налетел моторный вой. Близко, слишком близко. По улице хлестнула пулемётная очередь: не с земли — с неба. В выбитое окно брызнула кирпичная крошка, где-то снаружи снова закричала женщина.
Следом ударил взрыв. Глухой, тяжёлый, будто город снизу поддели ломом.
Немцы.
Ещё не обязательно на этой улице. Но уже здесь — в небе, в дыму, в каждом новом ударе.
Я знал, что будет дальше. Не до деталей, нет. Но достаточно: Гродно падёт быстро. Потом будут оккупация, расстрелы, облавы, партизаны, лес, болота и голод. В учебниках это было строками. В документальных фильмах — чужими голосами. А сейчас это пахло дымом, горячей пылью и кровью из разбитой губы.
И где-то там, на улице Тельмана, в доме семнадцать, была девятилетняя Зося.
Сестра. Не моя. Или моя⁈
— Так…
Не с первого раза, но всё же получилось устоять на ногах. Голова гудела, в ушах звенело, а левое плечо предательски ныло. Видимо, ушиб… когда Станислав падал. Отряхнулся, потёр лицо и направился к выходу — к пролому в стене, где был свет… был дым… и где шла война.
Улица была адом.
Горящие дома — справа, слева, в конце переулка. Чёрный дым столбом, и в нём — искры, клочья чего-то, обгоревшие куски. Увиденное сильно давило на мозги: я опять вспомнил Чечню и от души выругался. Причём чужим голосом — мальчишеским, без хрипотцы и жёсткости в голосе!
Затем обратил внимание на женщину, которая бежала по мостовой. Она была без обуви, с ребёнком на руках. Вслед за ней бежал мужчина в военной форме и с винтовкой. Он оглядывался, что-то кричал, но что именно — я не слышал. Ибо стоял такой гул…
Через пару секунд мимо проехал грузовик-полуторка, в его кузове были гражданские. Кто сидел, кто держался за крышу кабины.
Я знал, что они ехали на восток. Все ехали на восток. К Минску. К Смоленску. Подальше отсюда, подальше от войны.
И тут снова прозвучал взрыв — на сей раз ещё ближе, где-то за домами. Стена вздрогнула, посыпалась штукатурка. Я машинально пригнулся и следом выпрямился.
Голова разболелась ещё сильнее…
Неожиданно пришло осознание, что я… точнее, что Станислав не знает, что делать дальше. Он не знает, как прятаться, он не знает, что нужно бежать, что нельзя стоять на месте.
И одновременно я знал, что я хочу жить. Я понимал, что нужно вернуться в чужой дом…
«Улица Тельмана. Дом семнадцать. Калитка, сени, печь. Мне нужно туда… зачем? Не знаю».
И я пошёл. Сквозь дым, сквозь бегущих людей, сквозь вой сирен и гул самолётов, сквозь город, который умирал на моих глазах. Город, который я знал с самого детства. Город, в котором мне предстояло… что?
Я не знал.
Но знал только одно: сегодня двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года, я жив, немцы идут, а дома меня ждёт девочка, которую нельзя бросить.
Глава 2
Я шёл… просто шёл — сквозь дым, сквозь бегущих людей, машинально закрыв уши руками. Ибо вой сирен, гул самолётов и звуки взрывов — всё это слилось в один сплошной, давящий на барабанные перепонки рёв, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
И кстати, тело Станислава реагировало на грохот вне моей воли! Каждые пару секунд вздрагивало, и я буквально чувствовал, что чужие мышцы напряжены до предела. Мальчишка не знал, что делать с этим звуком, как отгородиться. А я — знал. Поэтому просто прижал ладони к ушам и шёл, раскачиваясь, как пьяный.
Улица, на которую я выбрался из пролома фабричной стены, была похожа на живую реку! Люди неслись по обе стороны навстречу мне, и никто, казалось, не знал, куда нужно бежать. Одни тащили узлы, чемоданы, котомки, другие — детей. Третьи просто бежали без вещей и груза, с вытаращенными глазами, как будто знали истину: если остановиться, умрёшь прямо на месте.
А на мостовой, мимо которой я проходил, у самой обочины, лежал человек. Лицом вниз! И все проходили мимо не реагируя на это…
Я остановился буквально на пару секунд, накрытый, так скажем, воспоминаниями о своей войне, в которой я был… и меня чуть не задел крылом грузовик, в кузове которого сидели женщины и дети. Мгновения хватило, чтобы запечатлеть их лица — серые, пыльные. Кто-то из женщин плакал, те что постарше что-то беззвучно шептали, а дети вжимались друг в друга, закрыв глаза.
Все они ехали на восток… к Минску, к Смоленску, к Москве. Подальше от границы, подальше от немца. Но и туда придёт смерть…
Минск падёт через пару недель, наверное… увы, не настолько подробно я знал историю. Смоленск —
