Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим
Сзади хрустнула ветка.
Я резко обернулся.
На краю овражка стояли ещё трое. Димка, Женя и Пашка. Конечно. Куда ж без них. Стояли, вытянув шеи, с круглыми глазами, и ещё не понимали, что уже подошли достаточно близко.
Если рванёт — достанет всех.
— Назад, — сказал я тихо.
Они не двинулись.
— Назад! Лечь! Мордой в землю!
Вот теперь пацаны дёрнулись. Но не так быстро, как надо.
Костя тоже дёрнулся. Испугался моего голоса, попытался положить гранату обратно в ямку — туда, откуда выкопал. Рука у него дрогнула. Ржавый корпус выскользнул из пальцев, стукнулся о камень.
Щелчок был почти неслышным.
Но я его услышал.
И сразу понял.
Времени не было. Ни на умные слова, ни на сапёрные инструкции, ни на молитву. Только овражек, Костя, трое пацанов наверху и старая граната, которая решила проснуться через восемьдесят лет.
— Лечь! — заорал я.
Сам я уже прыгал.
Тело сработало раньше головы: двадцать два года службы, Чечня, растяжки, гранаты, чужие крики — всё это вдруг сложилось в одно короткое движение. Я сбил Костю с ног, выталкивая его в траву, а сам накрыл собой ржавый корпус и успел только подумать:
«Внука-то я так и не увидел».
А потом:
«Костя, живи».
И всё…
* * *
Я не знаю, что именно произошло, но после «гранаты», всё было как в тумане. Я не почувствовал боли от осколков. Да вообще ничего! Просто пуф — и темнота.
Сколько времени я был в этой темноте — одному богу известно. Но неожиданно эта темнота начала растворяться. Сначала пришло осознание, что в моём рту какая-то масса.
Неприятная…
А затем я понял, что это.
Песок!
В моём рту было много песка! Как и в носу… на лице… на зубах противно скрипело, и был такой привкус, как будто я жевал землю. Откашлялся, открыл глаза, но ничего не увидел.
Затем закрыл, снова открыл — темно… точнее, уже не совсем темно. Проморгался — и где-то слева появилась полоска света. Тусклого такого, жёлтого…
Попытался пошевелиться — и, на удивление, получилось! Руки, ноги — всё чувствовалось, всё на месте. Правда, на спину давило что-то тяжёлое. Не плита — доски, битый кирпич, куски штукатурки, щепа. Я упёрся ладонями, толкнул, вывернулся боком и сразу ударился плечом о железо. Больно. Но зато живой.
Только вот как?
Я лежал на спине и смотрел вверх. Потолок почти не было: над помещением зияла рваная дыра, а поперёк неё накосо висела балка. Один конец балки упёрся в стену, другой — в тяжёлую чугунную станину станка. Она и оставила под собой пустоту, узкий карман, в котором меня не раздавило.
Значит, бомба легла не прямо в здание. Где-то рядом — во двор или в соседний корпус. Ударной волной выбило окна, сорвало часть крыши, обрушило перекрытие.
Сквозь дыру виднелось небо. Серое, низкое, затянутое дымом. Не чёрное и звёздное, как я ожидал… Да и леса вокруг не было.
В следующий миг где-то вдалеке что-то грохнуло. Было, к слову, очень ощутимо. Земля подо мной дрогнула. Затем прозвучал ещё один взрыв, уже ближе… и от этого взрыва кое-что в моей голове переключилось. Мне вспомнилась…
«Вторая чеченская».
Это была первая осознанная мысль. Только вот как⁈ Опять? Этого быть не может!
Я же уволился в запас. Я же учитель. Я же в лесу, с пацанами, с шашлыками, с гранатой, которую я…
Я закрыл собой гранату.
Вспомнил…
Вспомнил, как лёг, как прижал, как успел подумать про внука и Костю. Я должен был умереть, это сто процентов. РГД-33 — оборонительная осколочная граната. Накрыть её собой — и не умереть? Бред полный.
Тогда что всё это? Загробный мир?
«Смешно».
Загробный мир, в котором трясёт землю и пахнет дымом?
Прозвучал ещё один взрыв, затем ещё и ещё… после послышалась стрельба — частая, сухая, винтовочная. И что-то тяжёлое, гудящее прямо в небе.
«Самолёты?»
Да, причём не один! Я прекрасно знал эти звуки! После армии всё это — летящие самолёты, стрельба, взрывы — въелось в подкорку, как припев песни, которую ненавидишь, но не можешь забыть.
Я сел, посмотрел на себя и хрипло протянул:
— Что за ё…
Мои руки были не моими — другими! Куда мельче, тоньше… средний палец на правой руке без шрама, который я получил в девяносто девятом. Грудь гораздо уже, чем была, да и худоба такая, когда рёбра торчат! А ещё на мне была чужая одежда — не та, в которой я выходил в лес!
На мне были штаны из грубой ткани, рубаха, ботинки…
Машинально я начал трогать своё лицо и…
— Твою мать!
Бывает же, ну, привык ты к своему лицу. К щетине там, к шрамам на бровях или к своему крупному носу. Но тут… всё было другое! Нос небольшой, шрамов нет, морда гладко выбритая!
Что за бред?
Я поднялся — меня тут же качнуло, и мне пришлось опереться о стену. Точнее, о то, что от неё осталось. Понимая, что меня явно не слабо так шибануло по мозгам, попытался понять, где же я нахожусь. Огляделся.
Я был в цеху. Большом, кирпичном, с остатками станков у стен, верстаками, погнутыми ободами и велосипедными рамами, торчащими из-под мусора. Один станок опрокинуло, другой — тот самый, чугунный, — держал на себе балку. Окон просто не было — выбило взрывной волной.
И самым хреновым было осознание: война!
Я помнил Чечню, помнил звуки, запахи, частоту ударов сердца, когда рядом рвётся. Но самое хреновое было то, что разумом я понимал: этого не может быть!
И тогда пришло новое осознание, причём не моё! Совершенно чужое!
Я не Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ из дома-интерната под Гродно. Нет!
У меня было другое имя… Станислав. Станислав Ковальчик. Девятнадцать лет. Гродно.
И это «знание» было очень непонятным, как будто… меня подменили, что ли. Не было никакой бывшей жены, никакого интерната, пацанов, дочери…
Было иное: город у Немана. Улица Тельмана, дом семнадцать. Старая деревянная хата с низким крыльцом, сенями и сараем во дворе. В прошлом году умерла бабушка Ядвига, которая всегда ругалась, когда хлопали калиткой и таскали грязь в сени. Дед Фёдор — бывший линейный машинист паровоза, теперь машинист-инструктор при депо; спина у него болела постоянно, зато паровоз он понимал по одному вздоху котла.
Чужие мысли ударили в голову не словами даже — картинками.
И девочка.
Зося.
Девять лет. Тонкие косички, содранная коленка, котёнок за пазухой и привычка
