Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко
Написал письмо Марте. Спрашивает, когда отпуск. Не знаю. Написал: «Скоро». Это неправда, но в письмах домой правды не бывает. Она шлёт носки. Носки хорошие, тёплые, шерстяные. Написал, что носки получил. Это правда.
20 октября 1916 г., 18:30.
Французы обстреляли в полдень — сорок минут, 75-мм, без пристрелки. Двое легкораненых. Укрепления в порядке. Ответный огонь по приказу командира батальона, двадцать снарядов. Результаты неизвестны.
Небо к вечеру — серое. Отмечаю отдельно, потому что не было облачности. Утром — пасмурно, облака, нормально. К шести — серое. Ровное. Не облака — именно серое. Как побелённый потолок. Ефрейтор Шмидт спросил, бывает ли так. Я сказал: бывает. Не уверен.
21 октября 1916 г., 06:00.
Ночь без происшествий. Потерь нет. Боеприпасы — комплект. Рацион — по графику.
Рассвета как такового не было. Стало светлее — и всё. Ни цвета, ни направления. Восток не отличается от запада. Компас работает.
Крысы ушли.
Пишу это отдельным абзацем, потому что это требует отдельного абзаца. За ночь — ни одной крысы. В траншее, где их было десятки, сотни, где они жили в стенках, бегали по настилу, грызли сухари и мёртвых, — ни одной. Рядовой Хофманн доложил в 04:20. Я проверил лично: первая линия, вторая, ходы сообщения, блиндажи. Ни одной. Ни живой, ни мёртвой.
Не могу это объяснить. Не пытаюсь. Фиксирую.
21 октября 1916 г., 11:00.
Французы не стреляли с утра. Ни одного выстрела. Наблюдатель докладывает: позиции заняты, движение есть, но не стреляют. Запросил разъяснения у батальона. Ответ: «Без изменений. Продолжать наблюдение.»
Холоднее, чем вчера. Значительно холоднее. Термометр показывает два градуса. Вчера было пять. Падение на три градуса за сутки — возможно, но воздух ощущается холоднее, чем два градуса. Как подвал. Как погреб, в который не заходили с осени.
Птиц нет. Ни утром, ни сейчас.
21 октября 1916 г., 19:00.
Французы не стреляли весь день. Ни разу. За четырнадцать месяцев на этом участке — не было ни одного дня без выстрела. До сегодняшнего.
Солдаты тише, чем обычно. Не могу описать точнее. Работают, несут службу, выполняют приказы — но говорят меньше. Шмидт, который обычно не замолкает, весь день молчал. Я спросил: «Что с вами, Шмидт?» Он посмотрел на меня и сказал: «Не знаю, герр лейтенант. Забыл что-то.» Спросил: «Что забыли?» Он: «Не знаю. Если бы знал — не забыл бы.»
Записал, потому что это третий за день, кто говорит одно и то же. Забыли что-то. Не знают что.
Связь с дивизией — штатно. Запросил обстановку на соседних участках. Ответ: «Без изменений.» Запросил данные из тыла. Ответ: «Без изменений.» Запросил Берлин. Ответ задерживается.
22 октября 1916 г., 04:15.
Тишина.
Не фронтовая тишина — фронтовая тишина не бывает полной: далёкий гул, стук пулемёта, гудение проволоки на ветру. Эта — полная. Абсолютная. Война кончилась. Все ушли. Остались я, сорок человек моего взвода, яма посреди Франции. Вокруг — ничего.
Нет ветра. Нет звуков из тыла — ни подвоз, ни артиллерия, ни голоса. Нет звуков с французской стороны. Температура — минус один. Октябрь. Минус один. В Аргоннах, в октябре.
Связь с батальоном — есть. Связь с дивизией — есть. Связь с Берлином — нет. Со вчерашнего вечера.
22 октября 1916 г., 06:30.
На западе — свечение. Низкое, по горизонту, от края до края. Зелёное. Не артиллерийское. Не газ — газ стелется, ползёт, это другое. Это — стена. Вертикальная, от земли до облаков, или до того места, где были бы облака, если бы были облака. Движется на восток. На нас. Медленно. Медленно — но движется.
Расстояние оценить не могу. Десять километров, может, пятнадцать. Может, меньше. Масштаб не определяется — нет ориентиров, нет теней, нет солнца.
Пастор Хайнц вышел из блиндажа. Молодой, двадцать шесть лет, из Тюрингии, верит искренне — я это знаю, потому что мы разговаривали, и он говорит о Боге так, как некоторые говорят о невесте, — серьёзно, нежно, без сомнений. Встал на бруствере. Открыл Библию. Читает вслух — по-немецки, лютеранский перевод, Лютерова Библия. Голос ровный. Руки не дрожат.
Ничего не происходит.
Стена ближе. Километров пять. Зелёное. Внутри — движение, густое, как дым в банке. Запах — оттуда. Сладкий, тяжёлый, земляной. Через пять километров — и уже пахнет.
Хайнц читает громче. Псалом 46: «Gott ist unsre Zuversicht und Stärke, eine Hilfe in den großen Nöten, die uns getroffen haben.» Бог — наша надежда и сила, помощь в великих бедах, которые нас постигли.
Ничего. Холоднее. Из стены — звук. Низкий, на пределе слышимости. Не гул — давление. Как будто воздух стал плотнее. У Шмидта из носа пошла кровь. У Хофманна — тоже.
За спиной — кирха. Деревенская, каменная, пятьдесят лет. Двести прихожан было — до войны. Теперь — госпиталь. Раненые внутри. Стены — камень, метр толщиной.
Хайнц стоит на бруствере и читает, и я вижу: не помогает. Не знаю, откуда знаю. Не знаю, чему должно помогать. Но — не помогает. Воздух не теплеет. Запах не слабеет. Стена ближе.
22 октября 1916 г., 07:00 (приблизительно — не уверен).
Зелёное — в двух километрах. Видно невооружённым глазом: стена, от горизонта до горизонта, плотная, движется. Внутри — силуэты. Много. Не люди — или люди, но не так. Хайнц перестал читать. Стоит на бруствере, Библия в руках, губы шевелятся. Я вижу: он молится. По-настоящему, не для нас. Для себя. Для Бога, в которого верит.
Ничего.
Хайнц молится. Не помогает. Что ещё делать — не знаю. Я не богослов. Я лейтенант.
Солдаты стоят у бруствера. Смотрят. Некоторые молятся. Некоторые плачут. Шмидт держит винтовку, но не смотрит на стену — смотрит на меня,
