Господин следователь 14 - Евгений Васильевич Шалашов
Тьфу ты, какая Троя? Шлиман еще только-только раскопки начал, там холмы, и никакой туристической инфраструктуры. Куда бы я там Леночку-то повел? И да, если бы меня отец укатал в Стамбул, какая тут Леночка? Нет уж, на фиг мне дипломатия. И к чему директор разговор затеял? Типа — я ему что-то должен? Если должен — долги возвращаю.
Онциферов продолжил:
— Договоренность такая была — сынок Александра Ивановича первый чин получит, годик где-то пересидит, а потом уж в должность заступит. А тут, знаете ли — читаем, что сын Чернавского уже и крест получил, да не какой-то там, а святого Владимира. И чин у него — титулярный советник. Кажется — обещано Чернавскому-старшему, а как же быть? Титулярный, да еще с крестом, ниже советника и предлагать стыдно, а в советники-то как? Без опыта, без образования? Подыскали, конечно бы, но тут уж бы от него все зависело — как он в посольстве сработается.
— Все что ни делается, все к лучшему, — философски заметил я. — Тем более — какой из меня дипломат? Тут вы правы.
— Нет, это я как раз к тому, что дипломат бы из вас со временем получился. Я задаю вам вопросы, а вы уходите от ответа, да так, что придраться абсолютно не к чему, — хмыкнул Онцифиров.
Ну, это я знаю. Настоящий дипломат скажет много, но ничего при этом не скажет.
— Я редко отвечаю на вопросы. Как правило, сам их задаю.
— Как я полагаю, у вас ко мне множество вопросов? — деловито поинтересовался Онцифиров. — Вы их пытались задать моей супруге, но она не пожелала отвечать. Кстати, я приношу вам за нее свои извинения. Она была очень удивлена, что сын товарища министра служит каким-то полицейским следователем. А когда я ей объяснил, что господин Чернавский — кавалер орденов и уже в таком юном возрасте стал коллежским асессором, удивилась еще больше.
Я лишь кивнул, принимая извинения мужа за свою жену.
— Так что, я готов отвечать.
Вопросов у меня было много, но после первого же визита в дом к Онцифировым все вопросы исчезли. Точнее — я понял, что нет смысла их задавать. Спрашивать можно в том случае, если ответы помогут нам что-то сделать. А здесь я и так вижу — нет, не помогут.
Из той, из своей прошлой жизни знаю, пусть и чисто теоретически, что девочки-подростки сбегают из дома редко. У сослуживца отца дочь как-то сбежала, но ей было 19 лет.
Но чаще всего бегут мальчики. А почему бегут? Разные причины. Бегут из-за чрезмерной опеки, пытаясь доказать, что они уже взрослые; бегут из-за того, если решат, что родители их не любят — дескать, сбегу и узнаю, станут меня искать или нет? Еще возможен вариант, что подросток попросту манипулирует родителями — мол, дайте мне то или это, не то сбегу. Или подросток исчезает, если почует, что в семье какой-то разлад — допустим, папа с мамой собираются развестись, а он сбежит ненадолго. Родители начнут искать, совместная беда сближает, и все пойдет по-прежнему.
Разумеется, бывают и другие причины, но они реже.
Причину бегства Полины Онцифировой я уже знаю — полнейшее равнодушие со стороны родителей, а поводом к бегству послужили стихи. Но вишь, какая девчонка скрытная. Готовилась, с кем-то договорилась. Пожалуй, один вопрос я все-таки задам. Но так, для проформы.
— Ваше превосходительство, раньше бывали случаи, чтобы Полина сбегала?
— Нет, никогда, — твердо ответил директор департамента. Подумав, добавил: — Мне, по крайней мере, о том неизвестно.
Значит, тяги к странствиям или стремления к бродяжничеству у нее нет, а иначе бы проявилось не в шестнадцать лет, а еще раньше. Есть какой-то специальный термин, означающий тягу с странствиям, но не вспомню.
— Тогда у меня вопросов больше нет, — хмыкнул я, отодвигая тарелку. — Еще, ваше превосходительство, счет за обед у нас пополам.
— И вы не желаете попенять мне, моей супруге за равнодушие? — удивился Онцифиров. — Или вы этого не заметили?
— Ну, ваше превосходительство, это бросается в глаза сразу. Вернее — не в глаза, а в уши.
— В каком смысле? — не понял действительный статский советник.
— В том смысле, что если мать и отец, ни разу не сказали в разговоре — моя дочь, наша дочь, а лишь по имени — Полина, либо — эта барышня, — пояснил я, не упомянув, что мамаша называла дочку еще и неблагодарной особой. — А уж когда я установил, что барышня пропала две недели назад — вернее, две с половиной, а вы обнаружили ее пропажу совсем недавно, что уж там говорить? Но мое дело не морализаторствовать, а вашу дочь разыскивать. Если бы морализаторство помогло мне в поиске — я бы сейчас только этим и занимался. А так, это лишняя трата времени. Когда я ее разыщу — а я уверен, что разыщу, пусть она сама вам все претензии предъявляет. Если, конечно, захочет вернуться в ваш дом.
— Что значит, если захочет? — удивился господин Онцифиров. — Разве вы, или полиция, не должны вернуть барышню в мой дом?
— Ваше превосходительство, — проникновенно сообщил я. — А мне не ставили такую задачу. Мое начальство отдало такой приказ: во-первых, отыскать Полину Андреевну Онцифирову, желательно живой и здоровой, а во-вторых, убедиться, что барышня не похищена злоумышленниками, чтобы стать средством для шантажа ее отца. Со второй частью задачи я уже справился. Барышню не похитили, не выманили каким-нибудь хитроумным способом, вроде объяснения в любви, она убежала добровольно. Над первой частью еще придется поработать.
Есть здесь один нюанс, о котором я умолчал. По делу о пропаже Полины, кроме меня и моего помощника из Сыскной полиции, работает еще и вся остальная полиция Санкт-Петербурга. Пусть она ищет девочку ни шатко, ни валко, но что-то делает. Так вот, ежели полиция отыщет девочку раньше меня, она
