Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит - Дмитрий Александрович Давыдов

40 лет будто бы ничего не изменилось, а критика так называемого белого феминизма едва ли не более актуальна, чем критика капитализма или патриархата. Обложка книги Р. Закарии «Против белого феминизма» пестрит словом «ПРОТИВ», оно дублируется с эффектом наложения, демонстрируя, насколько силен негативный посыл автора. Белые феминистки в ней изображаются невежественными, надменными, склонными бездумно «присваивать» культуру Востока, пользующимися привилегиями белых, которые дарует им патриархат, дружественными по отношению к западному империализму и колониализму, не понимающими другие, незападные культуры. Дело доходит до стремления фактически «отменить» таких культовых авторов в истории феминистской мысли, как С. де Бовуар (так как она была белой и не учла в своем анализе «интерсекциональную» составляющую)[94]. В данной критике есть свои зерна истины. Однако вопрос, в какой степени белые феминистки фактически «притесняют» небелых или их «недопонимают», сводится к чисто субъективным оценкам. Если учесть, что в подобных теориях главной проблемой является «подсознательное»[95], определяемое «структурными» факторами, то почти любые явления или события, расцениваемые контрагентами как нежелательные, можно post hoc объяснить расизмом или какими-то другими формами предвзятости (личные неудачи оправдывают «системой», дискриминацией и т. д., что похоже на теории заговора). Это благодатная интеллектуальная почва для фактически бесконечных споров между теми, кто по идее должен быть между собой солидарен и искать точки соприкосновения, а не расхождения.

В этом плане весьма показательно, как подчас доходящая до абсурда критика «привилегий белых» и патриархата оборачивается конфликтом с представителями белого рабочего класса[96], наиболее пострадавшими от деиндустриализации и глобализации. Как отмечают американские экономисты Э. Кейс и А. Дитон, после поправки на инфляцию медианная заработная плата американских мужчин оставалась неизменной в течение полувека; для белых мужчин без четырехлетнего диплома средний заработок потерял 13 % покупательной способности в период с 1979 по 2017 год[97]. Они замечают, что белый рабочий класс – фактически единственная группа в США, представители которой испытывают сокращение продолжительности жизни. Также среди них растет количество «смертей от отчаяния», вызванных частыми случаями передозировки наркотиков (включая передозировку алкоголем), самоубийствами и алкогольной болезнью печени. Этот феномен можно объяснять удручающей экономической ситуацией, с которой сталкиваются обычные люди, не видящие перед собой особых перспектив. Но сами Кейс и Дитон считают, что здесь также имеет место переплетение многих факторов: упадок семьи, общины и религии[98].

Иная картина видится сторонникам интерсекциональной «критической теории». И. Уилкерсон в своей книге-бестселлере утверждает, что в США все еще сохраняются касты. Для нее объяснение упадка белого рабочего класса достаточно простое: они буквально расстроились из-за постепенных успехов темнокожих (в чем, к слову, противоречие самой позиции Уилкерсон), а потому испытывают депрессию и обращаются к алкоголю и наркотикам. «С психологической точки зрения о людях, умирающих от отчаяния, – пишет она, – можно сказать, что они умирают от краха иллюзий, от обнаружения дыр в догмате веры в то, что унаследованное, невысказанное превосходство, естественная заслуга перед подчиненными кастами обеспечит им достойное место в иерархии»[99]. Такое отношение к проблемам белого рабочего класса, затенение реальной классовой проблематики неким обвинительным психоанализом делает проект интерсекционального альянса заведомо несостоятельным[100]. П. Коллиер отмечает: «Обычным белым представителям рабочего класса не присваивали достоинства “жертвы”. Вот что пишет National Review, издание стопроцентно WEIRD-овское[101], по поводу снижения продолжительности жизни в этой группе: “Они заслуживают того, чтобы умирать”. Видимо, хотя все жертвы равны, некоторые “равнее” прочих»[102].

2. Все системы угнетения равнозначны и взаимосвязаны. Согласно одному из спорных постулатов интерсекциональности, все системы угнетения равнозначны, то есть их не стоит ранжировать по степени значимости; «…решение проблем угнетения, эксплуатации, маргинализации или исключения в одной оси волшебным образом не решит другие и, более того, в сочетании с описанной выше неаддитивной концептуализацией, означает, что ни один конкретный вид угнетения не может быть решен без решения всех остальных»[103]. Из тезиса о равнозначности систем угнетения, к примеру, следует, что трансфобия или эйджизм так же фундаментальны, как и классовая эксплуатация. Данная риторика рано или поздно приводит к противоречиям. Например, «классисты» дискутируют с «идентитаристами» с целью выяснить, виноват ли в тех или иных проявлениях «системного неравенства» (например, неравенство доходов) капитализм или, скажем, расизм. Для сторонников идеи интерсекциональности расизм не в меньшей степени ответственен за социально-экономическое положение темнокожих, чем капитализм как таковой (а то и в большей). В экстремальных случаях утверждается, что США буквально основаны на расизме, а потому американскую историю нужно начинать с 1619 года, когда в Вирджинию прибыл первый корабль с темнокожими[104].

Совсем иначе мыслят те, кто видит капитализм и классовую эксплуатацию более фундаментальными и значимыми, чем расизм. К примеру, историк из Университета штата Иллинойс Т. Ф. Рид показывает, что разные этнические группы в США легко переплавлялись в «плавильном котле» в первой половине XX века, поскольку бурный экономический рост способствовал восходящей мобильности: отсутствие образования не мешало находить приличную работу, устраивать детей в колледж, которые, в свою очередь, добивались больших успехов, и т. д. С темнокожими, обретшими все формальные права после 1960-х годов, было бы примерно так же, если бы не наступил кризис 1970-х и не были бы ощутимы последствия деиндустриализации и глобализации. Темнокожие (не все, но наиболее бедные) оказались во всех возможных «ловушках бедности» в условиях, когда восходящая мобильность напрямую зависит от доступа к дорожающему образованию. Эту проблему можно было бы решить, если признать первичность именно классовой, экономической составляющей неравенства. Однако так называемые идентитаристы, согласно Риду, постоянно отвлекают внимание от неравенства материальных возможностей: «Несмотря на то что афроамериканцы долгое время были чрезмерно представлены среди неквалифицированных рабочих и служащих государственного сектора, послевоенные либеральные политики обычно игнорировали влияние таких вопросов, как автоматизация, деиндустриализация, сокращение государственного сектора и упадок профсоюзного движения, на темнокожих. Вместо этого современные либеральные усилия по борьбе с бедностью, как правило, связывают программы макроэкономического роста с сочетанием антидискриминационной политики, культурной опеки, профессиональной подготовки и карательных мер, начиная от реформы социального обеспечения и заканчивая тюремным заключением»[105].

Конечно, «правильный» интерсекционализм должен учитывать все аспекты угнетения, включая классовые. На словах так действительно делается. Но ограниченность материальных ресурсов предполагает выстраивание приоритетов, подчеркивание наиболее важных проблем. Допущение о равнозначности систем угнетения является, таким образом, еще одним источником разногласий, когда дело доходит до конкретной политики.

Не менее проблематичен тезис о взаимосвязанности и взаимообусловленности систем угнетения. Сам по себе он бесспорен, если исходные допущения теоретиков истинны. Но такой подход быстро мутирует в некое подобие религиозной убежденности в «непорочности» любых «жертв, а также в веру в абсолютно «злую» природу всего