Гарбзадеги - Джалал Але Ахмад

Национальный университет, университет в Ширазе, в Хорасане, в Джундишапуре и так далее. Национальный университет – это витрина пораженных Западом интеллектуалов, которые вернулись из Европы и Америки и настолько предвзято относятся к якобы отсталому и окаменевшему Тегеранскому университету, что добились высочайшей поддержки и открыли учреждение для себя. Но я не могу назвать их учреждение словом «университет».

Поговорим о региональных университетах и вузах. Пишевари[222] организовал Университет Тебриза в знак независимости Азербайджанской республики; он действовал на основании Закона о региональных и провинциальных ассамблеях (Кануне анджуманхайе аялати ва велаяти), о котором мы с тех пор ничего не слышали. Когда сепаратизм в Азербайджане пошел на спад, правительство увидело, что невозможно без возбуждения ненависти уничтожить этот последний остаток автономии. Но и сохранить его не могли, так как он был наследием «Димукрат фиркаси»[223]. «Что же нам делать? Давайте создадим университеты и во всех остальных провинциях». Так появились региональные университеты. По крайней мере, нашлась работа для всех вернувшихся из Европы кандидатов в профессора. Но чем должен заниматься такой университет? Какая специализация должны быть у него? Какую специализацию может поддерживать климат той или иной провинции? Какой из них работает лучше, а какой хуже? Кого они выпускают? Лишь Всевышний знает, когда будут получены ответы на эти вопросы.

Что касается Университета Тегерана: при всей его почтенной значимости, при утерянных традициях и урезанной независимости, он всё-таки должен был, казалось, оставаться центром наиболее живых, передовых и уникальных исследований, каким был когда-то. Но так ли обстоит дело? Университетские специализации, связанные с прикладной наукой, техникой, с машиной (колледжи прикладной науки), выпускают в качестве наиболее квалифицированных специалистов не более чем хороших ремонтников для западных промышленных товаров. Нет оригинальных исследований, открытий, изобретений, решений, а есть только специалисты по ремонту, по запуску техники, пользователи западных машин и промышленных товаров, специалисты по расчету сопротивления материалов и прочему пустословию. Те редкие примеры истинно научных отечественных исследований проводятся в Институте Рази[224] и Институте Пастера[225]. Я не знаю, следует ли их считать частью Университета и Колледжа сельского хозяйства, а может быть – Министерства здравоохранения, а может быть – центрального Института Пастера в Париже. Наша Школа медицины также не слишком отстает от других медицинских вузов мира. Но я сразу должен добавить, что этими успехами мы обязаны очень высокому уровню смертности в нашей стране. Один мой друг, врач, изучал медицину в Париже. Там обсуждали локальную болезнь, которая называется алеппский прыщ (пендинская язва). Но как ни старались французский профессор и его ассистенты найти кого-либо, страдающего от этого заболевания, им это не удавалось, пока, наконец, мой друг не указал на свое лицо с заметными последствиями этого недуга. Решили, что этот эффект на коже представляет собой допустимую презентацию. Но у нас – только Господь знает, сколько неопознанных трупов проходит через руки студентов-медиков! Я убежден, что студент-медик в Тегеране, Ширазе и любом другом иранском городе гораздо более опытен в препарировании и хирургии, чем его коллега из Европы и Америки; эта сильная сторона иранских студентов-медиков обусловлена нашей слабостью, состоящей в высокой смертности.

Университетские подразделения, не связанные с прикладными точными науками, занимаются либо искусством и словесностью (например, Колледж изящных искусств и Колледж словесности – в Тегеране и провинциях), либо вопросами ислама и иранской культуры; в том числе проводят научные исследования. Колледж изящных искусств, отвечающий лишь за две области (живопись и архитектура), является единственным высшим учебным заведением, которое обучает искусству – если ему можно обучить. Беглый взгляд на стены художественных галерей, которые сейчас открываются, и прогулка по соответствующим улицам позволяют понять уровень этих художников[226]. За редкими исключениями вся их работа сводится к потреблению красок, холста, стекла и металла – то есть опять же западных товаров. Очень редко встретишь иранских художников и архитекторов, которые не подражали бы Западу, работы которых отличали бы подлинность и оригинальность; таких художников, которые добавляли бы в копилку достижений человечества. Дело дошло до того, что мы импортируем из Европы критиков, чтобы они оценивали работу наших художников.

В колледжах словесности не только игнорируют литературу в ее истинном, общемировом смысле, но и не обращают внимания даже на современную персидскую литературу. В этих учебных заведениях всё еще царят принципы покойного Аббаса Экбала[227], утверждавшего, что изучать, разбирать и оценивать можно только произведения, которым не менее ста лет. В итоге такого подхода к литературе мы воспитываем исключительно гробокопателей. Соответственно, колледжи словесности должны стоять в одном ряду с теми подразделениями, которые изучают исламское право и исламские науки, а также традиционную иранскую культуру, то есть их можно приравнять к факультетам права и философско-богословским факультетам.

Исламские школы, раз уж мы их упомянули, считают, что могут остановить наступление безверия, на самом деле являющегося симптомом гарбзадеги, одним лишь изучением религии и пропагандой религиозных принципов. Подобные им колледжи словесности, права, религиозных и философских исследований полагают, что могут противодействовать этой опасности, укрывшись в арабистике, исследовании старинной изящной словесности, путей передачи знания и традиций. Огромные усилия, например, Колледжа словесности, в котором так много эрудированных профессоров, тратятся на выкапывание гробов, на погружение в седую старину, на изучение цепочек передачи традиций. В этой разновидности учебных заведений мы видим, с одной стороны, прямую реакцию на гарбзадеги (бегство к древним текстам, древним личностям и к мертвым литературным памятникам), а с другой стороны, вопиющий и безобразный признак гарбзадеги, в том, как эти профессора полагаются на мнения востоковедов.

Типичный преподаватель этих колледжей – традиционно мыслящий, образованный, усидчивый, погруженный в вопросы литературы и права и в исламскую и иранскую культуры, – когда видит сметающий всё на своем пути натиск Запада и западной техники, полагает, что, чем сильнее он опирается на «Калилу и Димну»[228], тем лучше он защищает нашу культурную идентичность. Потому-то в последние двадцать – тридцать лет работа этих колледжей не оказывала никакого влияния на общество и легко затмевалась и подавлялась теми, кто вернулся из Европы. Конечно, можно поблагодарить Бога за труды этих почтенных востоковедов: они написали по целой энциклопедии на тему «Илахи-наме»[229] и по словарю на тему «Риш-наме»[230]; они дали людям, боготворившим «Калилу и Димну», богатую пищу для обсуждения субстанции и акциденции, тварного и вечного, принципа невиновности и так далее. За очень редкими исключениями выпускники этих колледжей за последние двадцать – тридцать лет становились видными учеными, хорошо знающими языки и «науку о мужах»[231]; это добросовестные работники, которые успешно