Гарбзадеги - Джалал Але Ахмад
По той же причине на всех религиозных объектах, от общественного фонтана в виде часовни, от приходской мечети до гробницы за городом, можно обнаружить символы, выражающие недоверие к государству и его сути, а вместе с ними – и символы ожидания обещанного возвращения Махди, «Властителя эпохи, о чьем скором приходе мы молим Аллаха». В повседневной речи и в настенных надписях, в словах проповедника, в громком азане и молитвенном шепоте, в касыдах поэтов, в размахе праздника 15-го Шаабана, на свадебных пригласительных карточках – словом, везде мы встречаем: «Под сенью попечения Властителя эпохи».
И вот среди такого народа государство хочет распространить идею «национального правительства» – через организации и школы, через казармы и конторы, через тюрьмы и бравурную торжественность радиопередач (себе же они напевают иные мелодии). Под страхом смерти из этого народа выжимают налоги, силой забирают в солдаты, повсюду поощряют взяточничество. Посольства этого государства самые роскошные, а воспевание монарха перешло все границы по наглости трескучего хвастовства. При этом в лицо народа нацелены пушки и винтовки.
Под влиянием этого противоречия школьник, заучивая «Шахский гимн» (как национальный гимн), тут же забывает слова молитв. Перейдя в шестой класс, покидает мечеть. Ходит в кино и оставляет религию. Девяносто процентов выпускников средней школы не религиозны. Безразличны к религии. Подвешены в пустоте. Им не на что опереться, у них нет ни убеждений, ни веры. Государство, со всем его железом и помпой, с департаментами и бюджетом, с иностранной помощью, танками и пушками, не может решить проблему безработицы дипломированных выпускников, а в то же время древняя религия является прибежищем для огромного количества обездоленных, народ радуется 15-му Шаабана – наблюдая за всем этим, молодой человек испытывает полное замешательство. Радио убаюкивает, кино – показывает лучшую жизнь. Да, перед глазами другая реальность: удовлетворенность религиозной верой. Но как долго можно размышлять? И терзаться? Стремиться к истине? Почему бы не бросить всё и не уподобиться остальным? Окраситься в тот же цвет, что и всё общество. Давайте будем циниками. Не будем беспокоиться ни о вере, ни о безверии, ни о будущем, давайте жить сегодняшним днем[154].
Все знают, что наши школы выпускают либо государственных чиновников, либо безработных. Но важнее другое: они выпускают пораженных Западом. Людей, которые несут в себе не больше смысла, чем рябь на поверхности воды. Школы создают условия для распространения гарбзадеги в обществе. Это величайшая опасность, исходящая от нашей системы образования! Полный портрет человека, которого выпускают на наших заводах по производству гарбзадеги, я нарисую в отдельной главе. Сейчас напомню вот о чем: вопреки мнению наших почтенных историков, движение «шуубия»[155] никогда нас ни к чему не приводило. Я имею в виду экстремистские религиозные и националистические версии этого движения. Их единственным результатом был фундамент для стен сефевидской эпохи: тогда религия и национальное правительство, духовенство и государственная власть надевали один и тот же кафтан и протягивали друг другу руки из рукавов. Я ранее уже указывал на исторические итоги этого сговора. Такая же ситуация сложилась в сасанидскую эпоху, что привело к восстаниям Мани и Маздака и закончилось пришествием ислама. Но сегодня этот единый наряд разорван и каждый из двух соперников имеет свою собственную организацию, свои приветствия, обычаи и договоренности; словом, дела наши обстоят еще хуже, чем в упомянутые эпохи. Сегодня раскол между религией и ее главным соперником достиг такой глубины, что власти, опираясь на гарбзадеги и поощряя подражание иностранцам, каждый день продвигаются всё дальше по пути, ведущему только к упадку, нищете и вырождению. С другой стороны, религия, ее учреждения и порядки опираются на суеверия и отступают к затасканным древним обычаям прошлого. Она удовлетворяется ролью кладбищенского сторожа.
В XX веке религия оперирует инструментарием Средневековья. Чем крепче национальное правительство хватается за подол Запада с целью обрести устойчивость, тем упорнее противостоящая ему внутренняя религиозная власть оглядывается назад и взывает к прошлому, чтобы увековечить себя[156].
Когда власть и правительство видят, что 90 процентов населения не слушают их заклинания, а вместо этого радостно отмечают рождение его величества Властителя эпохи, когда они видят, что религия прибрала к рукам их официальные титулы, а самих их не признает[157], тогда начинают колебаться их опоры и у них нет иного выхода, кроме как еще крепче сплестись с Западом. Опереться на его военную помощь, на подаренные американцами пушки и танки, на европейскую прессу, на корреспондентов и политиков. Возможно, удастся продержаться еще пару дней. Правительства наши таковы, что провозглашают «национальное государство», но втайне пытаются уничтожить скрытое религиозное государство[158]. Для отвлечения народа власти требуют возвратить Ирану Бахрейн, тогда как международные споры вокруг реки Гильменд[159] и пролива Шатт-эль-Араб[160] остаются нерешенными двести лет. В то же время машины требуют разрушить границы и кордоны и интернационализировать всё и вся. Как я уже писал, машина нуждается в общем рынке, открытых границах и закрытых таможнях. Она действует под флагом ООН и проникает всюду, где присутствует интерес корпораций. Мы спрятались в раковине национального государства, отгородились от соседей укреплениями более протяженными и массивными, чем Великая Китайская стена, мы разорвали связи с Ираком, Афганистаном, Пакистаном и Россией. Мы отказываемся быть в курсе дел соседей, а в это время гигантские компании по добыче алмазов и медной руды в глубинах Катанги сбивают пролетающий над этой территорией самолет Хаммаршельда[161]. В такую эпоху мы пытаемся утвердить национальное государство – посредством школ, национального гимна, тайной полиции, военной помощи, празднования двух с половиной тысячелетнего юбилея, наконец, при помощи картонных лидеров. Мы тщимся сделать это, когда во всём мире границы служат лишь для демаркации владений корпораций: вот здесь всё принадлежит компании General Motors, вот там – Socony-Vacuum, здесь – Shell, British Petroleum, Pan American, Agip Mineraria.
Сегодня нации, языки, расы, религии – если не являются всего лишь игрушками востоковедов (о которых я еще скажу), то, по крайней мере, являются вопросами для изучения в лаборатории, учеными, студентами, исследователями[162]. В XX веке никто не будет всерьез конфликтовать из-за этого. Но если афганец и я, имея общую религию, язык и расовый тип, ничего друг о друге не знаем и если поездка в Ирак или Индию оказывается сложнее, чем проникновение за железный занавес, то это потому, что мы находимся в сфере влияния одной корпорации, а афганец – другой. В такую эпоху чем плотнее закрыты
