Гарбзадеги - Джалал Але Ахмад
Есть у этого и положительная сторона: деревенские дети, выделывающие ковры, которыми богачи украшают свои дома, не будут портить себе руки, глаза и легкие. Главным позитивным фактором прихода машины является не то, что она разрушает отношения феодала и крепостного или отношения внутри кочевых племен, но то, что она убивает местные промыслы как таковые. (Их, конечно, можно было бы сохранить, будь на то программа поддержки, подразумевающая вложение достаточного объема средств, чтобы повысить ценность этой продукции. Появились бы новые покупатели, можно было бы расширить продажу матерчатой обуви и т. д. – так увеличился бы и доход ремесленников.)
Четвертое противоречие заключается в том, что примитивные орудия труда и утварь – от плуга, корси, гиве и масляной лампы до серпа, прялки и станка для ручной выделки ковров – порождают примитивный образ мыслей (или наоборот). Битье в тазы во время солнечных и лунных затмений, специальные молитвы и талисманы от сглаза, бед и болезней свидетельствуют о распространении предрассудков и веры в матушку Кольсум[140]. Разумеется, с приходом машины такое мышление должно исчезнуть. Но поклонники «сказок матушки Кольсум»[141] наводняют города и становятся операторами машин или трактористами в селах. Новый человек не падает с небес, его не импортируют вместе с техникой. Нужен как минимум курс обучения, чтобы приучить человека к новому – машинному – мышлению. На острове Харк я видел громадный бульдозер, а в кабине висел голубой шарик – такой же вешают на ослов! В наших такси много подобных амулетов, а в лавках – молитв и заклинаний типа «И это пройдет» или «Эта защита с нами каждый день».
Именно в таких обстоятельствах люди становятся преступниками и грабят банки. Первобытного склада человек, попав в город и сделавшись рабом машины, при всей несообразительности, неспешности и фатализме вынужден бежать с ней в ногу. Он привык гадать по Корану, зернам и четкам, есть благотворительный суп в мечети, но теперь обязан соответствовать машине, которая ничего не знает о судьбе и отказывается ехать медленнее и тормозить быстрее. А ведь он ежемесячно приносит барашка в жертву. Каждый месяц – баран, но число аварий не уменьшается… Человек доходит до исступления и превращается в преступника, законченного циника или приспособленца.
Пятое противоречие состоит в том, что условием, а может быть, последствием гарбзадеги является эмансипация женщин. Вероятно, нам действительно нужны эти 50 процентов трудовых ресурсов страны, раз мы призвали к решительному устранению всех препятствий на пути каравана женщин. Но как проведена эта работа? Имеют ли женщины равные с мужчинами права во всех вопросах? Мы удовлетворились тем, что сорвали покрывала с их лиц и создали школы для девочек. А что потом? Ничего. Женщины не могут работать судьями, свидетельствовать в суде, а идея предоставить им право избирать и быть избранными в меджлис давно потерпела крах. Даже у мужчин нет такого права: выбор отсутствует. Развод – тоже мужская прерогатива. «Мужья стоят над женами»[142] – как хорошо мы это понимаем! Иными словами, мы всего лишь предоставили женщине право демонстрировать себя на людях. Выставлять себя. Женщину, хранительницу традиции и семьи, крови и будущих поколений, мы приговорили к легкомысленности и выгнали на улицу. Мы подталкиваем ее к нескромности и распущенности, к тому, чтобы ежедневно прихорашиваться и следить за модой, и болтаться без дела. А как насчет работы, обязанностей, ответственности перед обществом и собой? Никак. Сегодня меньшинство женщин озабочены такими вещами. Но до тех пор, пока общественное служение и труд женщины и мужчины не оценивается одинаково (то есть не уравнены их зарплаты), пока женщина не отвечает наравне с мужчиной за управление какой-либо частью общества (кроме домохозяйства, которое есть внутреннее дело и совместная забота жены и мужа), пока не установлено равенство в материальном и духовном смысле, мы будем иметь дело с видимостью и лишь увеличим толпы потребительниц пудры и помады – продуктов западной промышленности. А это еще одна форма гарбзадеги. Правда, всё сказанное относится к городу и к управлению страной, от чего женщины отстранены. В селах и в племенной жизни женщины веками несли на себе основное бремя[143].
Следующее противоречие – весьма непростое, мало кто обращает на него внимание. Девяносто процентов населения страны по-прежнему живут по религиозным нормам. Всё сельское население, часть городских ремесленников, базарных торговцев, некоторые государственные служащие и те, кто образуют третий и четвертый классы общества[144]. Чем беднее эти люди, тем больше они полагаются на религию как на единственное средство сделать свое существование выносимым. Не найдя успеха в жизни, они ищут его на небесах, в вере в загробный мир. В каком-то смысле им можно позавидовать. Они иногда употребляют алкоголь, а потом полощут рот и читают намаз, каются в течение Рамадана и приносят пожертвования к гробнице Имамзаде Давуда[145]. Крестьянин, чей урожай в этом году составил не семь зерен, а десять, собирает семью и отправляется с ней в паломничество в Мешхед[146] или, по крайней мере, в Кум[147]. Если у него хорошие отношения с соседями, то в Кербелу[148], а если он разбогател, то в Мекку.
Эти люди ждут прихода Имама Времени[149]. Что ж, мы все его ждем, каждый по-своему. Мы имеем на это право, ведь ни одно из наших эфемерных правительств не выполнило даже самого малого своего обещания. Везде угнетение, несправедливость, репрессии, дискриминация. Потому нашему празднику 15-го Шаабана[150] позавидует Новый год. На основании этой веры 90 процентов населения Ирана смотрят на государство как на проводника угнетения и узурпатора прав Имама Времени («его величества Властителя Века, да ускорит Аллах его приход»)[151]. Поэтому они считают себя вправе не платить налоги и обманывать госслужащих, под тысячей предлогов уклоняться от призыва в армию и врать переписчикам. И пусть газеты печатают поздравления гордых жителей деревни Муликан-чай[152] новому чиновнику, вступившему в должность в статистическом управлении, – жители даже этой деревни не признают ни одну организацию, представляющую «государство». Разве что жандармов и радио. В Бушере и Бендер-Аббасе до сих пор популярна поговорка: «У стены перса спать не ложись»[153]. Под «персом» подразумевается государство и его представитель из Тегерана. Иными
