Под маской зла. Как профайлеры ФБР читают мысли самых жестоких серийных убийц - Марк Олшейкер

Я смотрю, как скачут вверх-вниз ее сиськи под футболкой. Думаю, может, пробежаться вместе с ней, завести разговор. Но понимаю, что совсем не в форме для такого. Да еще и набухался. Так что лучше подъеду на машине и предложу подбросить обратно к казармам, так и разговоримся.

А потом думаю: ну зачем я ей сдался? У нее же наверняка в полном распоряжении целая куча крутых морпехов. Этой девушке такие, как я, даром не нужны. Отошьет, к гадалке не ходи. А этого мне на сегодня уже хватило. Меня вообще всю жизнь отшивают.

Ну и ладно, значит, сегодня обойдемся без такой хрени. Надо просто брать, что хочешь, это единственный способ что-то получить от этого мира. Нравится или не нравится, а этой сучке придется иметь со мной дело.

Я завожу тачку, подъезжаю к ней и через пассажирское окно спрашиваю: «Извините, не подскажете, далеко до другого конца городка?»

Она даже не испугалась. Наверное, потому, что заметила на стекле пропуск в военный городок. Да еще наверняка считает, что может постоять за себя, – она же морпех, все дела.

Она останавливается, спокойно так подходит поближе к машине. Немного запыхалась. Склоняется к окну и говорит, мол, три мили[1] в обратную сторону. Мило улыбается и бежит себе дальше.

Я понимаю: это мой единственный шанс. Еще секунда, и все, с ней ничего не получится. Выскакиваю из машины и бросаюсь за ней вдогонку. Даю мощного пинка, она растягивается на земле. Хватаю ее. Она понимает, что происходит, и начинает яростно отбиваться. Девушка она рослая и сильная, но я все равно почти на фут выше и на сотню фунтов тяжелее[2]. Одной рукой придерживаю ее и со всей силы врезаю по башке так, что у нее искры из глаз посыпались. Но она продолжает драться, колотит меня что есть мочи, пытается вырываться. Ладно, сучка, ты мне сейчас заплатишь за такое обращение.

– Не прикасайся ко мне! Пошел вон! – визжит она.

Я практически придушил ее, чтобы подтащить к машине. Там саданул ей еще разок так, что она зашаталась, и запихнул в тачку на пассажирское сиденье.

Тут, гляжу, а в сторону машины бегут двое мужиков и что-то кричат. Резко завожу мотор и рву когти.

Понимаю: первым делом надо свалить с территории военного городка. Поэтому несусь к воротам у кинотеатра, единственным, которые остаются открытыми в такое позднее время. Я знаю, потому что въезжал именно через них. Пристраиваю ее поближе к себе, типа у нас свидание. Ее голова лежит у меня на плече, романтичненько так. В темноте все прокатывает – постовой пропускает нас, не поведя бровью.

На Нэви-роуд она приходит в себя и опять начинает вопить. Угрожает полицией, если не отпущу.

А вот не надо со мной так разговаривать. Сейчас главное не то, что нужно ей, а то, что нужно мне. Главный тут я, а нихера не она. Снимаю руку с руля и сильно бью ее по лицу тыльной стороной ладони. Она умолкает.

Я понимаю, что ко мне домой нам нельзя. Моя уже могла вернуться. И чего тогда я ей буду объяснять, что на самом деле это ее нужно было так отделать? Нужно место, где мы с этой сучкой будем наедине и нам не помешают. Место должно быть спокойное, знакомое, такое, чтобы я мог делать все, что угодно, зная, что никто меня не потревожит. И у меня появляется одна мысль.

Я доезжаю до конца улицы и сворачиваю в парк. Называется он парк имени Эдмунда Орджилла. Мне кажется, что девка опять приходит в себя, так что я снова даю ей по голове. Проскакиваю мимо баскетбольных площадок, туалетов и всего остального и выезжаю на другой конец парка, к пруду. Останавливаюсь на берегу и глушу мотор. Вот теперь мы реально наедине.

Хватаю ее за майку и выволакиваю из машины. Она в полуобмороке, стонет. Один глаз заплыл, из носа и рта течет кровь. Оттаскиваю ее от машины и швыряю на землю. А она пытается подняться на ноги. Сучка все еще думает сопротивляться. Приходится оседлать ее и врезать как следует.

Рядом стоит раскидистое дерево. Сплошной уют и романтика. Теперь она моя. В моем полном распоряжении. Я могу сделать с ней все, что захочу. Срываю с нее одежду – кроссовки «Найк», модную морпеховскую футболку, обтягивающие шортики и голубой утягивающий пояс. Она уже почти не сопротивляется. И борзости как не бывало. Срываю с нее все, вплоть до носков. Она пытается увернуться, хочет сбежать, но куда ей. Она в моей власти. Это я решаю, жить сучке или умереть, и какой смертью, если что. Теперь все зависит от меня. Впервые за весь вечер я чувствую себя человеком.

Сдавливаю рукой ее горло, чтобы притихла, и начинаю с левой груди. Но это так, для затравки. Сейчас эта сучка у меня реально получит, такое она и представить себе не могла.

Я оглядываюсь по сторонам. Привстаю и обламываю ветку с дерева, длинную, фута в два-три. Пришлось повозиться, потому что она, сука, толстая, дюйма два, наверное. Обломанный конец острый, так что получилось что-то вроде стрелы или копья.

Только что она лежала труп трупом, а сейчас орет как резаная. Глаза потемнели от боли. Боже, а кровищи-то сколько, не иначе как девственницей была. Теперь тебе, сучка, остается только орать и корчиться в муках.

Это тебе за всех баб, которые всю жизнь меня ни в грош ни ставили, говорю я мысленно. За всех, кто меня кинул. Меня всю жизнь имели, а теперь я для разнообразия отымею кого-то еще. Все. Она уже не дергается.

Приступ бешенства проходит. Я начинаю успокаиваться. Наклоняюсь поближе и разглядываю ее. Она тиха и неподвижна. Тело побледнело и выглядит так, будто из него что-то ушло. Я понимаю, что она наконец-то умерла, и впервые за чертовски долгое время чувствую себя совершенно живым человеком.

Вот что значит поставить себя на место преступника. Ты понимаешь, что представляет собой убийца, какой была его жертва и что происходило между ними. Это становится возможным после многочасовых бесед в тюрьмах, когда ты сидишь и слушаешь рассказы преступников о том, как все обстояло в действительности. Из этих историй складывается определенная картина. Ты начинаешь слышать голос преступности как явления. И как бы мерзко он ни звучал, ты обязан прислушиваться к нему, чтобы быть успешным в своем деле.

Когда не так давно я рассказал об этом