Современники - Юрий Николаевич Либединский
В те же дни Езетхан спросила меня, правда ли, что я буду переводить на русский язык осетинский нартский эпос.
— Я не знаю осетинского языка, потому переводом в точном смысле этого слова мою работу назвать нельзя, — ответил я. — Переложить с подстрочника на русский язык художественной прозой осетинский нартский эпос — такую задачу я мог бы, пожалуй, поставить себе, но для этого нужно найти какой-то ключ в самом подстрочнике.
— А вы читали подстрочник?
— Еще читаю.
— Он у вас с собой? — живо спросила она.
— Да.
— Покажите его мне, вдруг я вам помогу. Нет, не то чтобы помогу, но ведь все-таки я осетинка…
Спустя несколько дней мы снова встретились.
У меня и сейчас хранится школьная тетрадка, которую мне вручила Езетхан, в ней содержались ответы на все мои недоуменные вопросительные знаки, расставленные на полях подстрочника.
Но гораздо драгоценнее, чем эти письменные ответы, был разговор с Езетхан Уруймаговой о нартском эпосе, — можно сказать, что она первая ввела меня в страну нартов.
— Для вас, наверное, это были еще с детства первые сказки? — спросил я.
— Нет, не сказки… — ответила она. — Сказки — это другое, у нас есть чудесные сказки, вы еще с ними познакомитесь. Сейчас культурный уровень нашего народа очень повысился, но и то, если вы спросите у осетина, кто такие нарты, вам скажут: это наши предки. Так в детстве думала и я. Когда в пору весеннего пробуждения природы я видела высоко на скале молодого пастуха, играющего на дудке, я думала, что это Ацамаз. В старом охотнике узнавала Афсати, а Шатана… Когда у нас хотят похвалить женщину — хозяйку, подругу и советчицу мужа, воспитательницу детей, ее называют Шатаной… — сказала она, вся распрямившись, и что-то по-колдовски привлекательное на мгновение мелькнуло в ее своеобразном лице.
И чем ближе знакомился я с Езетхан, с бытом их семьи, внутренняя жизнь которой определялась ее волей, со складом ее ума, — гибкого, острого и проницательного, чем внимательнее вчитывался я в нартский эпос, тем сильнее казалось мне, что она и впрямь похожа на Шатану — главную героиню эпоса.
Еще до знакомства с осетинским нартским эпосом я немного знаком был с причудливо-чудесным кабардинским нартским эпосом. Адиюх с ее руками из лунного света, которые она протянула возлюбленному, чтобы осветить ему опасный путь, или Сосруко, в котором мы неожиданно угадываем Прометея, похитившего огонь у богов и подарившего его людям, наложили неизгладимые следы на мой роман «Горы и люди».
Мои осетинские друзья — и первая из них Езетхан Уруймагова — ввели меня в мир осетинского эпоса, и благодаря им я усвоил его основную особенность, которую можно назвать первобытным реализмом. Ведь как ни сказочна обстановка, в которой живет нартский человек, он воспринимает окружающий его мир чудес по-человечески и психологические мотивировки самых его чудодейственных поступков реалистически оправданы.
Благодаря этой человечности современный читатель с такой силой вживается в мир осетинских нартов и живет в этом чудесном мире с такой естественностью, с какой он живет в мире реальном…
Незаметно шли годы… Первая книга романа Е. Уруймаговой — «Навстречу жизни» — была издана и в Северной Осетии и в Москве. Критика приняла роман доброжелательно, читатель по достоинству оценил его, — мне и до сих пор издательства пересылают письма, в которых русские читатели хвалят вышедшую книгу и с нетерпением спрашивают о второй.
А Елизавета Алексеевна как задумала, так и сделала. Она вернулась на родину, где ее встретили хорошо, как достойную дочь своего народа. Она написала несколько талантливых рассказов, работала над пьесой и постепенно разрабатывала мотивы второй книги романа, в которой она намеревалась ввести в ход действия молодого Кирова — мотив, перенесенный из первой книги, романа во вторую.
Работа по переводу на русский язык осетинских нартских сказаний была закончена, и отныне я приезжал в Северную Осетию, как в родной свой дом. С осетинскими писателями завязалась у меня крепкая дружба. Замысел нового моего труда скрепил дружеские связи с Северной Осетией. Вместе со старой большевичкой Э. О. Блок, сподвижницей С. М. Кирова, я стал работать над темой «Киров на Северном Кавказе», — как известно, Сергей Миронович проживал с 1909 года во Владикавказе.
Тема эта нелегкая, и, встретившись с Езетхан Уруймаговой в столице Северной Осетии — Орджоникидзе — в 1954 году, я рассказал, что на этот раз приехал, чтобы посмотреть кировские места во Владикавказе, чтобы воочию увидеть, где находилась редакция газеты «Терек», фабрика Вахтангова и другие предприятия, с которыми был связан Киров, самому поехать по местам, где происходили сходки, нелегальные совещания, отыскать домик, в котором проживал один из деятельных сотоварищей Кирова по подполью — Турыгин, взглянуть, где находилась тюрьма, в которую заточен был Киров.
— Вот тут-то я вам и помогу! — весело сказала Езетхан. — Я все это знаю. Мы возьмем в обкоме партии машину на весь день и вместе объедем все те места, которые вас интересуют!
Езетхан Уруймагова уже собирала материал для своей второй книги. Изучение «кировских мест» входило в ее планы, и с какой щедрой готовностью, с какой гостеприимной гордостью показала она мне все эти места, где сама уже побывала неоднократно! Нужно ли говорить о том, каким подспорьем оказалось это в моей работе!
Экскурсия наша увенчалась прогулкой к Сапицкой будке — к месту нелегальных сходок во Владикавказе. С того времени местность эта уже утеряла свой первобытный характер, и все же пышные дубравы по обе стороны дороги давали представление о том, насколько удобно было здесь собираться большевикам, как легко было в случае чего незаметно разойтись и как нелегко было охранке наладить слежку… После длинного дня, проведенного вместе, не хотелось расставаться, и мы с женой уговорили Езетхан зайти к нам в номер гостиницы.
За ужином я благодарил Езетхан. Она смеялась:
— Ну что бы я была за осетинка, если бы не помогла вам в таком деле!
— Кстати, расскажите, Езетхан, почему вам, для того чтобы взять билет от Баку до станции Беслан и потом пересесть на местный поезд, идущий в Орджоникидзе, что может сделать любой из граждан, потребовалось написать роман? — спросил я шутливо.
Она в упор взглянула на меня, взгляд ее был серьезен.
