Современники - Юрий Николаевич Либединский
С кабардинцами впервые познакомился я в Кабарде, с карачаевцами — в Карачае, с балкарцами — в Балкарии. Первая моя знакомая из Северной Осетии сама пришла ко мне ранней весной 1941 года в маленькую комнату на шумном Ленинградском шоссе, где я жил в то время.
— Меня прислали к вам из издательства «Советский писатель», — сказала она. — Я принесла свою рукопись.
Она была в светлом, строгого покроя костюме, придававшем ей облик современной женщины. Лицо же было древнее, словно вырезанное из камня, — такие профили можно видеть на камеях: прямой нос продолжал линию лба, но в глазах, по-женски привлекательных, в той готовности к улыбке, которая сказывалась в складе рта, присутствовала веселая бойкость… «Дева-воительница из нартских сказаний вступила в комсомол», — подумал я. При первом этом знакомстве Езетхан Уруймагова показалась мне гораздо моложе, чем была на самом деле.
Условившись о следующей встрече и оставив мне рукопись, моя новая знакомая ушла.
Рукопись была написана по-русски, но что это был за странный русский язык! Русский словарь и совершенно своеобразный синтаксис, — все, казалось, было не на месте, сказуемое то выскакивало вперед, то его относило в конец фразы, определения и дополнения словно плясали какой-то танец вокруг подлежащего, падежи приходилось угадывать по предлогам… Но скоро я забыл обо всем, поглощенный яркими картинами, встававшими передо мной. Не только душа писателя, как это бывает при чтении всякой талантливой книги, — душа целого народа, доселе незнакомого, открывалась передо мной.
Тропа сюжета уводила в глубину гор, где в первобытных башнях, нагроможденных из камней, в страшной нужде живет пастушеский народ. Нужда так велика, что девочку Хадизат продают замуж в богатый дом, а жениха нет совсем — оба сына чванливой и богатой старухи только что умерли от холеры, дом остался без наследника. Это смерть фамилии, конец рода. Солнцекудрую Хадизат повенчали с покойником, она должна родить наследника, чтобы не пропало богатство, дом, род…
Все до необычайности дико, и всему веришь, потому что жизнь древнего народа, сохранившего в обычаях и быте нравы первобытной старины, но уже испытывающего на себе действие неумолимых законов капитализма, народа, у которого в сравнении с соседними горскими народами с особенной резкостью сказалось разделение на богатых и бедных, вставала передо мной. Я и радовался, и восхищался, и хорошо, по-дружески, завидовал.
Начало моей, ныне уже законченной трилогии, под названием «Баташ и Батай», вышло тогда отдельной книгой, продолжение романа должно было появиться в апрельской книжке «Красной нови», которая несколько задерживалась выпуском, — читая рукопись Езетхан Уруймаговой, я понял свои ошибки и неточности.
— Почему вы пишете по-русски? — спросил я автора, когда мы снова встретились. — Наверное, вам было бы много легче писать на родном языке?
Она взглянула на меня своими умными, веселыми глазами, покачала головой и тихо цокнула, очень по-горски…
— Неужели я так плохо владею русским?
Я показал ей наиболее явные нарушения синтаксиса, она, соглашаясь, кивала головой.
— А говорю как? — спросила она.
— Говорите правильно.
Она обрадовалась.
— Я и писать могу правильно — ведь я преподаю русский язык в нерусских школах. Но как начну свое писать, сама чувствую — расставляю русские слова по-осетински. А все-таки писать буду по-русски, вы уж поправляйте меня… Нет, по-русски мне писать легче. Судьба моя странная. Семнадцати лет полюбила я русского человека, тогда он был молоденький краском, теперь уже заслуженный военный. Всю жизнь с ним живу я среди русских, и когда пишу, то словно рассказываю русским людям о своем маленьком народе. Как могу я рассказывать не на русском языке?!
Так наивно, но с правдивой горячностью была сформулирована творческая задача, и можно ли было оспаривать эту задачу?!
Во время этого разговора, который произошел в мае 1941 года, Елизавета Алексеевна была явно встревожена, она неопределенно говорила о том, что муж ее, крупный военный работник, уезжает в какую-то срочную командировку. Много позднее узнал я, что это была за срочная поездка, — куда-то на западную границу, тревога в словах Езетхан Уруймаговой была провозвестником той военной тревоги лета 1941 года, которая вскоре охватила весь наш народ.
Я дал своей новой знакомой кое-какие советы по дальнейшей работе над рукописью, и мы расстались, условившись встретиться и переписываться…
Началась война. И знакомство с Езетхан Уруймаговой, ее архаический профиль и твердая поступь советской женщины — все это осталось бы в моей памяти в виде странного полустершегося воспоминания и, наверно, забылось бы совсем.
Но уже после войны, когда я жил в Баку, в гостинице, в дверь мою постучались, и вот на пороге моей комнаты стоит та же черноглазая, с приветливой улыбкой на причудливо вырисованных губах посетительница. И я сразу узнал ее и очень обрадовался…
Начались неизбежные вопросы. Оказывается, муж на военной работе в Баку, а она, как всегда, с ним, как и полагается командирской жене. Видно, много было пережито за войну, в черных волосах ее обозначилась первые серебряные нити. Но у Езетхан не было охоты ни рассказывать о своих приключениях и переживаниях за время войны, ни расспрашивать меня о том же, — она сразу же приступила к делу, к своей работе над романом. Оказывается, работа над романом не прекращалась. Рукопись? Вот она!
Я мог быть удовлетворен — все мои советы были применены к делу. Но пуще всего радовало меня то, что Елизавета Алексеевна не прекращала творческой работы в условиях непрестанных и мелочных житейских тягот и трудностей. Хотя Елизавета Алексеевна не считала нужным о них рассказывать, очевидно потому, что не видела в этом ничего необычного, о том как она жила, нетрудно было догадаться. Муж воевал, семья осталась на ее попечении — так обстояло в тысяче тысяч семей. Но среди непрестанных тягот и трудностей она с одержимостью, которую придает только высокое чувство призвания, не переставала думать о своем замысле, и не только думать, но непрерывно работать над ним, расширять его и обогащать, писать и переписывать.
Воссоздать в художественных образах историю Осетии примерно за десятилетие, предшествующее первой мировой войне, — вот какая тематическая задача вырисовывалась теперь уже с первых страниц рукописи. Ограбление помещиками крестьян и отобрание у них земли под всяческими предлогами, с ведома и покровительства царских властей, а порою и при прямом нарушении русского законодательства. Борьба осетинских крестьян за землю, борьба, стихийная и неорганизованная, — таков был тот общий исторический фон, на котором вырисовывалась знакомая мне судьба Хадизат.
Роман не случайно начинался сейчас с того, как помещик Туганов сгоняет с земли испокон века живущих на ней и обрабатывающих ее крестьян, утверждая, что якобы они захватили землю
