По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер
Какая эволюция произошла в отношении к ним — неизвестно. Но тогда они именно такое произвели на меня впечатление. Да и только ли на меня? Не может быть, думал я, чтобы под этими специально немытыми и нечесаными волосами могли завестись «две-три мысли здравых». Здравые мысли и запланированная грязь как-то не вяжутся между собой. Но как они оказались стойки в своем неприятии буржуазного благополучия! Однако же, какую причудливую форму может принимать человеческий протест!
Вечером Пикадилли наполняется разнообразной публикой. Некогда прежде, когда жизнь шла в других ритмах, сюда по разветвлению улиц, разъезжались кебы, ландо, всякие старинные кареты. Сейчас мчатся автомобили. Но я бы сказал, что дух старины сохранился — в решетке фонтана, в старых зданиях, которые окружают это любимое место лондонцев. И в чем-то таком еще, неуловимом, что, может быть, невольно несут в себе люди. И ни капельки не удивляет, что с аэродромов, вокзалов морских и речных портов иностранцы сразу же устремляются к площади.
Вечером здесь весело и оживленно. Даже хиппи словно просыпаются и приходят в движение. Грифы их гитар подняты вверх, они вынули из своих торб какие-то свистульки и другие полумузыкальные инструменты — играют, громко поют горлопанские песни под абракадабровую музыку, выкрикивая какие-то междометия. Они это делают не для того, чтобы их заметили, а для собственного удовольствия, воздвигнув между собой и людьми стену своей независимости. Какие странные племена могут появиться на цивилизованной планете! Они, конечно, привлекают внимание, но и отталкивают своей грубостью и, я бы сказал, какой-то безысходностью.
«Тейт-гэллери», как и Национальный музей,— гордость не только Лондона, но и всей Англии. Каково же было мое удивление, когда у входа в музей, на парапетах, я увидел хиппи. И немало! Вот уж где никак не ожидал их встретить! Неужели они интересуются старинной и современной живописью? И вообще ходят по музеям?! В ожидании открытия они сидели на солнышке, скучающие, тусклоглазые, у многих через плечо, как автоматы, гитары грифами вниз. Как же они будут смотреть картины такими сонными глазами? Значит, что-то их все-таки интересует?
В просторных, прекрасно освещенных залах произведения художников и скульпторов, о которых я никогда не слыхал. Художники Франс Пипер, Жан Рист, скульптор Марк Сертлер. На одном из полотен Оскара Кокошки я вижу лицо Ивана Михайловича Майского, бывшего долгое время нашим послом в Англии и проложившего немало хороших дорог взаимопонимания между нашими странами. Я знаком с Иваном Михайловичем и вижу, что художнику в остроимпрессионистической манере удалось выразить суть этого человека.
Попадаются и знакомые имена. Например, Амадео Модильяни. Продолговатые, узкие лица его портретов вы узнаете сразу, даже не вглядываясь в подпись. Эта форма придает его героиням необыкновенную строгую красоту. Вот «Портрет девушки» — банальное, словно бы ни о чем не говорящее название. Но на этом портрете не просто девушка, а в неповторимой человеческой индивидуальности воплощена суть юности — надежда, безграничность желаний, прелесть пробуждающейся женственности.
В этом обуженном изображении человеческого лица — широта и глубина понимания человека. Постепенно начинаешь чувствовать, что эта удлиненная форма лица как-то особенно сосредоточивает внимание на сути характера и придает изображенному человеку возвышенность и одухотворенность.
В коллекции этого музея широко представлены и абстракционисты. Постоянно натыкаясь на них в залах, честно стараешься понять эти произведения, когда есть хоть что-то, за что можно зацепиться мыслью, чувством, интуицией. В восприятии картины непременно должно быть что-то личное, даже, я бы сказал, интимное, так же как и в восприятии музыки — прослушал симфонию или скрипичную пьесу, взглянул на картину и, если даже потом ты их забудешь, в глубине твоей души должно остаться что-то «для себя»,— то, что понятно и близко только тебе.
Вот картина Джорджаде Чиркао, она называется «Семья художника». Неужели у него, бедного, действительно такая семья? Квадратно-треутольно-круглые человекообразные чудища. Или он ненавидит своих близких? Только от большой ненависти можно так изобразить родных тебе людей. А если они такие только в ви́дении самого художника, то каков же он сам? Около такого полотна ничего вначале не понимаешь и в досаде, в раздражении спешишь повесить ярлык неприятия, несовместимости со здравым смыслом. Мы часто это делаем. Пример тому те же хиппи, о которых я только что рассказывал. Подавив раздражение и напомнив себе, что художники этого направления как раз и стремятся разрушить то, что называется «здравым смыслом», я стал в эту картину вглядываться, вдумываться, понял ее и все-таки отошел от полотна с чувством несогласия, даже протеста. Но, наверно, именно на это и рассчитывал художник: вывести человека из равновесия, поселить в его душе тревогу.
По центру зала в ряд стоят несколько скульптур Марино Марини. Они действуют на меня угнетающе своей антихудожественной, антиэстетической формой. Какие-то жуткие изгибы. Хотя в них еще угадывается что-то человекоподобное. Это можно понять как исчезновение человеческого. Может быть, именно это и хотел выразить скульптор? Я много ездил по свету, видел много всяких искажений человеческой личности, но человеческого в человеке, гуманного и доброго видел больше. Поэтому такое искусство мне кажется клеветой на жизнь.
Возле реалистических картин и скульптур люди стоят с внимательными, спокойными, размышляющими лицами и рассматривают их как-то задумчиво. В их глазах вы читаете работу мысли. Кажется, что с полотна через глаза зрителя художник проникает в его сердце и подчиняет его своему влиянию. И абстракционисты напрасно упускают из виду этот момент — без сердца и мысли нет искусства,— а у их картин, я видел, каждый оставался при своем. Взаимопроникновения не происходило.
Но не странно ли, каждый раз, в каждую новую галерею я вхожу заранее настроенный не принимать это искусство — научен горьким опытом бесполезности усилий — и, казалось бы, естественнее пройти мимо, просто не обращать внимания на эти картины. Но я невольно все время вступаю с ними в спор — что бы это значило? И может быть, это и есть уже взаимодействие? Но я думаю, что эстетическое воздействие нельзя заменить эпатированием. Наверно, тоже обратишь внимание, если увидишь на блестящем паркете след коровы. Но тут на память мне приходит та изогнутая труба из Музея Родена, которая взволновала меня своей полетной линией. Видимо, придется мне этот вопрос оставить без ответа — пусть это сделает за меня время.
У заумных полотен стоят хиппи. Пожалуй, это сочетаемые явления. Они даже как-то
