По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер
В один из воскресных дней мы отправились в южное предместье Лондона, чтобы побывать в музее Чингстон-кастл. Это очень древний замок, его дубовые панели, как нам сказали, относятся к XVI веку.
Владельцы замка — семья Стретфельдов — наполнили его коллекцией редких старинных вещей — табакерками, тончайшими миниатюрами, шкатулками, ларцами и другой утварью прошлых времен.
Миниатюры созданы замечательными художниками, имена их, к сожалению, не сохранились, но они достойны самых высоких похвал. Здесь можно видеть реликвии английской истории: например, серебряный медальон в виде сердца, в нем хранится кусочек настоящего сердца короля Джеймса II. Есть медальон со стеклом, в котором хранятся волосы казненной Марии Стюарт; в футляре — последнее письмо, написанное за день до казни герцогом Мармутским королю Джеймсу II с просьбой о помиловании.
В Египетском зале — настоящий саркофаг, и вместо обычного «руками не трогать» — грозное предупреждение: «Тот, кто дотронется до этого саркофага, будет несчастлив». Один из наших спутников озорно положил на него ладонь и сказал: «А я не боюсь». И действительно, с ним до сих пор ничего не случилось, наоборот, в своих делах он очень удачлив.
Посетили мы еще один старинный замок Хивер-кастл — владение лорда Астора. Доступ во дворец открыт по воскресеньям. Причем вход в жилые апартаменты отгораживается от посетителей обычным для музеев красным бархатным канатом. Этот замок когда-то принадлежал одной из жен Генриха VIII и с тех пор окружен рвом, наполненным водой. Столовая украшена гербом рода Болейн, прославленным Анной Болейн.
Здесь есть все принадлежности старых замков — и разрушенные ступени, и темницы для заключенных, и каменные своды, и оригинальные парковые украшения. Например, перед дворцом из подстриженных кустарников создано силуэтное изображение заседания парламента, так сказать, скульптура из листвы.
Содержать такой дворец с целым рядом служб, поддерживающих его в хорошем состоянии, дорого, поэтому нет ничего предосудительного в том, что за посещение взимается определенная плата.
Визиты и приемы, как я уже говорил, занимают много времени в такого рода поездках. Пользуясь случаем, я расскажу о некоторых. Приемы всегда воспринимаются, как часть ритуалов гостеприимства и традиций. Иногда им придают чисто официальную форму, и тогда на них бывает скучновато. Вообще приемы в любой европейской стране похожи друг на друга, ибо существует общий, жесткий, с небольшими отклонениями сценарий, точнее, международный протокол, но именно благодаря этому сходству четче выделяются тонкие особенности народов, наций, обычаев, укладов разных стран.
Я побывал на множестве разных приемов и как актера меня интересовала и внешняя и внутренняя стороны этого ритуала. Всегда чувствуется, приходят люди просто отбыть необходимое «мероприятие» или с желанием познакомиться и получше узнать новых людей. Человеку свойственно искать глубоких связей с другими. И я заметил, что иногда сближает даже просто пребывание в одном помещении. Оно создает ощущение общности. Но обычная человеческая стеснительность не дает сразу преодолеть некоторые психологические барьеры даже людям одной профессии. Я всегда с интересом слежу за легкими внутренними прикосновениями друг к другу незнакомых людей, стремящихся нащупать пути сближения. И как ни ворчим мы на профессиональные разговоры и споры в компаниях, но если они возникают, то это самая плодотворная почва для быстрого и отнюдь не шапочного знакомства.
Театральная общественность Лондона принимала нас прямо на сцене «Олдвич», которая была превращена в гостиную: здесь стояли столы с напитками и угощениями. Занавес был открыт, и это придавало нашей беседе ощущение торжественности. Зрителей не было, но они нами по-актерски ощущались.
Духовным центром всех собравшихся была старейшая артистка английского театра Эдит Эванс, принадлежащая к плеяде тех, кто составил величие и славу английского театра,— Генри Ирвинг, Эллен Терри и ее сын Гордон Крэг, чье имя связано с Художественным театром. Несмотря на годы, на сцене стояла статная дама в элегантном летнем костюме, в розовой шляпе и перчатках за локоть. Она была изящна и по-особенному величественна — в наш век такая осанка встречается уже редко. Оглядывая всех, миссис Эванс вела беседу легко и непринужденно. Темы были самые разнообразные и возникали как бы сами собой, даже если хозяевам особенно хотелось узнать наше мнение о том или ином предмете или событии. «Видели ли вы спектакли театра абсурда? Как вы относитесь к произведениям Ионеско?» Тогда это были самые спорные темы в театральных кругах.
Мы отвечали, что театра абсурда в нашей стране нет, но знаем о нем и по рецензиям на зарубежные спектакли и по личным впечатлениям — приходилось видеть его спектакли в Париже. Что же касается Ионеско, то его «Носороги» были у нас переведены и опубликованы. Чувствовалось, что миссис Эванс не является поклонницей этого театра, но радовал ее живой интерес к современным модификациям искусства.
Потом нам показали театральную библиотеку, расположенную в специальном помещении. На прощание каждому вручили сувенир — книгу с индивидуальной надписью. Я оказался обладателем двухтомника истории греческого театра.
Прием по поводу открытия наших гастролей был интересен. Я увидел то, чего раньше никогда не приходилось видеть. Я почувствовал это, едва войдя в холл Вальдорфотеля. «Надо смотреть,— сказал я себе,— во все глаза: вот где можно увидеть высший английский тон, который, мы считаем, нам на сцене хорошо удается».
Хозяева наших гастролей стоят в дверях, чуть-чуть сбоку. Против дверей — человек в красном фраке с булавой. Встречая гостя, он тут же спрашивает имя и громко сообщает его хозяевам, а те в свою очередь, приветливо улыбаясь, издают звук такой радости, будто только вас они и ждали всю жизнь.
— А-а-ах! — с придыханием произносят они и жмут вашу руку. Как ни странно, это «ах» не повисает в воздухе, оно действительно соответственно вас настраивает. Вы начинаете верить, что это свидание оставит какой-то след в жизни хозяина и вашей.
Хозяева понимают, что в торжественной обстановке приема человек может потеряться, и вас не бросают на произвол судьбы. Вас постепенно, незаметно передают, как по эстафете, от человека к человеку и незаметно вплетают в ткань общества. Через некоторое время вы чувствуете себя ее органичной нитью и сами уже способны переплетаться с другими. Разговоры начинаются с самых простых фраз:
— Вы видели наш спектакль?
— Да, а кого вы играете?
— Плюшкина.
— Ах, Плюшкина! — и тут же подзывается какой-то знакомый.— Идите сюда, вот актер, который играл Плюшкина…
Рюмка виски, или, как англичане
