По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер

и по стилю подходят друг другу. Мне любопытно было бы узнать, как эти «протестанты» XX века будут смотреть на картины, оживятся ли их равнодушные взоры, глядя на нечто подобное им самим, изображенное Чиркао или Марини? Я жду, не мелькнет ли в их глазах удовольствие взаимопонимания. Ведь это — их искусство, искусство для них, им созвучное, презирающее мещанский здравый смысл. Должно же оно хоть как-то возбуждать их. Нет, с такими же равнодушными и тусклыми глазами отходят они от картин.

Судя по событиям последнего времени, они твердо держатся своих принципов. И все-таки пассивный протест — это полупротест. Так же как они не замечают людей, довольных жизнью и обеспеченных, те постепенно перестают замечать их самих. Сначала они были экзотикой, раздражали, будоражили, а теперь стали чем-то привычным, на что можно не обращать внимания. Думаю, что движение это сойдет на нет само собой, а наиболее активные его члены перейдут к действенному протесту, что, собственно, опять-таки судя по последним сообщениям, и происходит.

Где выход из всего этого? Ах вот он, слева, под светящимся словом «екзит». Многозначное слово. Оно означает и «выход» и «уход действующего лица со сцены», и «смерть». Ну что ж, кому что удобнее. Увидим, чья возьмет. Одно бесспорно, реализм и живая жизнь — вечны.

Чтобы выбраться в центральную часть Лондона, на Оксфорд- или Реджер-стрит, я приметил для себя два ориентира. Один громадный, видный издалека — это реклама давно идущего здесь фильма «Клеопатра», а другой — маленькое окошечко сапожной мастерской с перевернутой старой галошей. За эту галошу я должен завернуть, чтобы попасть на Оксфорд-стрит.

Вопреки черным зонтам, висящим на руке или служащим опорой при ходьбе, в час дня улицы Лондона ярко освещены солнцем. Особенно ярко оно дробится в зеркальных стеклах витрин, где всегда почему-то много оголенных манекенов. Они меняют свои туалеты значительно чаще, чем те, ради кого они стараются. В деловые часы все, кому возраст позволяет трудиться, одеты не так кричаще, как им предлагают манекены.

Но есть одна веселящая деталь. В Лондоне женщины носят шляпы из крупной соломки самых попугайных цветов — для города это своеобразное убранство: на уровне глаз улица кажется колышащимся полем цветов. Веселый выход нашли женщины для спасения своих волос от копоти, постоянно падающей с неба.

На обочинах тротуаров можно увидеть иногда маленькие оркестрики безработных музыкантов — барабан, труба, скрипка, сочетания инструментов бывают самые неожиданные. Возле — копилка или перевернутая шляпа (кепи, фуражка), служащая общей кассой.

В час пополудни улицы заполнены главным образом женщинами. У них маленькие покупочки или собачки — на поводке, на руках, в специальных корзиночках с отверстием, чтобы животное могло смотреть на мир, дышать и лаять. Лондонские женщины в этот час напоминают мне тетушек, тещ, бабушек, старых дев из романов Диккенса. Добрую службу несут они везде — на улице заменяют цветущие поля, а дома создают благостный покой, уют и охраняют крепость, каковой всегда почитали свой дом англичане.

Как и во всех больших городах, в воскресные дни лондонские улицы пустеют. Жители устремляются ближе к зелени — за город или просто в парк, где, по местным обычаям, каждый может расстелить на траве свой шотландский плед и валяться с газетой в руках, окруженный собаками, «пасущимися» здесь, подобно несметным отарам овец в горах.

Дерби и состязания на яхтах — есть еще и такие способы отдыха лондонцев. Но многие просто прогуливаются по пустынным улицам. После суеты рабочих дней — это тоже своеобразное удовольствие.

Однажды, в жаркое воскресенье, на Реджер-стрит я увидел мужчину в коричневом цилиндре, в бежевой визитке, отороченной коричневой тесьмой, светлых брюках и желтых перчатках с коричневой строчкой. В руках его была черная палка с костяной ручкой. Он спокойно прогуливался, заглядывая в витрины. Это не был ряженый, и никакого маскарада или карнавала не было. Просто, это выходной костюм пожилого джентльмена. И единственный, кто глазел на него, был я. На него обращали внимание не больше, чем на остальных. Но, разглядывая его, я размышлял: что должен думать и чувствовать человек, чтобы выбрать для прогулки по современному городу такой костюм? Если он у него единственный, то понятно. Но, судя по качеству, этот джентльмен имел выбор. Как же он пришел к такому решению? Или все за него решили привычка и традиция?

Кстати, проходя мимо дома № 13 по Бейкер-стрит, я увидел мемориальную доску, свидетельствующую о том, что в этом доме жил (!) частный детектив Шерлок Холмс, выдуманный А. Конан-Дойлем. В этой доске и любовь к английскому герою и юмор англичан.

Впрочем, в незнакомом городе курьезы встречаются чаще, чем в знакомом и привычном. Вот, например, быстрой, озабоченной походкой по улице идет человек и деловито, как дрова, несет трех голых женщин, двух под мышками, а третью — за шею. Несмотря на бесцеремонное отношение, руки женщин кокетливо выгнуты, а их розовые нежные тела на сером фоне улицы выглядят трогательно и жалко. Сначала мне показалось, что это перемещается морг. Впрочем, это острое ощущение возникло только на один миг — не надо было особенно вглядываться, чтобы узнать в них манекенов. Перенося из витрины в витрину, не догадались прикрыть их хоть и не бренные, но все же тела.

В тот же день я увидел и смену караула у Королевского дворца. Зрелище это для Лондона традиционно-обычное. Но непривычному глазу на такие ритуалы сегодня смотреть немного смешно. На фоне современной стремительности и деловитости они выглядят нелепо и слишком театрально. Но попробуйте представить себе Англию без этого ритуала. Образуется ничем не заполнимая пустота, лишающая англичанина какой-то особой, неповторимой связи — пусть смешной и забавной — с прошлым. И к тому же такая театральность украшает повседневную жизнь.

Против королевского дворца — Трафальгар-сквер со множеством прудов. Здесь прогуливаются целыми семьями по широким аллеям, сидят на скамьях у прудов, кормят уток и лебедей. Наблюдая эту картину, я вспомнил рассказ Василия Осиповича Топоркова, который в 1956 году вот так же сидел иа берегу одного из прудов Трафальгар-сквера и собирался покормить уток хрустящими хлебцами, привезенными из Москвы. Вопреки наставлениям и предупреждениям он пришел сюда один. Надломив кусочек хлебца, он бросил его в воду. Подплыла птица, быстро схватила и глотнула, но, незнакомая, видимо, с хрустящими хлебцами, подавилась сухарем. И начала откашливаться, да так громко, с таким ожесточением, что Топорков решил, что он уморил птичку. Посмотрев с опаской на сидящего рядом англичанина, он увидел, что тот сделал головой «ай-ай-ай». Испугавшись обвинения в