Коротая время - Уильям Эрхарт
– Я пойду вниз вместе с тобой, – сказала она приглушённым голосом.
– Хуй там. Давай, вали отсюда на хрен! – крикнул я, грозя ей кулаком. – Проваливай! Оставь меня одного! – Она быстро попятилась, на секунду уставившись на меня, прежде чем расплакаться. Потом она развернулась и умчалась на лыжах, оставив меня одного на горе.
Когда я спустился, был уже почти полдень. Я всё ещё был зол, но достаточно остыл, чтобы понять, что натворил. Остаток дня я провёл в гостиной в одиночестве, с ужасом дожидаясь момента, когда мне придётся встретиться с Пэм и её родителями. Я хотел собрать вещи и уехать до их возвращения, но это было невозможно. Господи, подумал я, кажется, я проведу всю жизнь, попадая в ситуации и места, в которые не хочу попадать.
В тот вечер за ужином Пэм была очень тихой, и вся семья казалась напряжённой. Я едва мог есть. Одна часть меня хотела закричать: «Ну же, давайте, чего тянуть, скажите мне, какой я козёл!» А другая часть хотела закричать: «Какое право вы имеете судить меня – особенно после того, через что я прошёл? Никто из вас никогда не был в бою. Они скинули бомбы и спасли ваш зад, мистер Кейси. Что вы вообще знаете?» И всё же третья часть настаивала: «Какое это имеет значение, идиот?» Это сбивало с толку, причиняло боль, и я не знал, что думать – тем более, что говорить.
– Фух, сегодня был весёленький денёк, – наконец произнёс я, пытаясь улыбнуться. – Но на самом деле не такой уж весёлый. Я настоящий болван – уверен, Пэм уже вам рассказала. Боже, и как это у вас так легко получается? – Мой желудок, казалось, наполнился кислотой.
– Всё приходит с опытом, – ответил мистер Кейси. – Делов-то. Не расстраивайся. – Он не взглянул на меня.
После ужина мне наконец удалось уединиться с Пэм в моей комнате.
– Слушай, Пэм, ты уж прости меня, – сказал я. – Я не понимаю, что на меня нашло. – Она ничего не ответила. – Ну правда, Пэм, мне очень жаль. Пожалуйста прости меня. Ты всю жизнь катаешься на лыжах. Нельзя ожидать, что я сразу стану олимпийским чемпионом.
– Я и не ожидала, – сказала она. – Я бы с радостью провела с тобой весь день. И не важно, умеешь ли ты кататься на лыжах. – Её глаза наполнились слезами. – Билл, ты сказал мне ужасные вещи. Ты хотел ударить меня…
– Что ты, Пэм, – возразил я. – Я не собирался ударить тебя. Правда. Я просто злился. Я бы не сделал тебе больно.
– Ну, у тебя был такой вид, будто ты действительно хотел, – всхлипнула она. – И ты сделал мне больно. Твои слова, Билл. В тебе есть что-то злое.
Внезапно я почувствовал себя так, будто она вонзила мне в грудь ледоруб: бегущая фигура в чёрном, нерешительное предупреждение остановиться, одиночный выстрел, пробивающий брешь в утомительности знойного дня, катящееся скрюченное тело, носок моего ботинка, переворачивающий тело – старая женщина, без оружия – и ни тени раскаяния под палящим азиатским солнцем.
Господи Иисусе, подумал я, резко переводя дыхание.
– Пэм, пожалуйста, прости меня. Я не хотел. Не понимаю, что вселилось в меня. – Я потянулся и взял её за руку. Она не отстранилась. – Пожалуйста, прости меня. Это не повторится.
– Ты правда напугал меня сегодня, – сказала она. – Прошу тебя, никогда больше не становись таким.
– Не буду, – сказал я, поднося её руку к своим губам и целуя. – Обещаю. Никогда больше. – Она слегка придвинулась ко мне. Одной рукой я обнял её за талию, а другой начал медленно массировать одну из её грудей. Она наклонилась ко мне и кончиком языка начала облизывать моё ухо. – Думаешь, у нас есть время? – спросил я.
– Нельзя, – промурлыкала она мне на ухо. – Ах, это так приятно.
Я ощутил ещё одну вспышку гнева. Я, взрослый человек, подумал я, а приходится играть в кошки-мышки с родителями взрослой женщины, будто я какой-то старшеклассник. У меня защемило в паху.
– Коршун! – гаркнул я, изображая рукой когтистую лапу.
Пэм со смехом отстранилась и встала.
– Мы скоро вернёмся в колледж, – сказала она, проводя ладонями по изгибу своих бёдер.
8
– Привет Майк, это Билл, – сказал я по телефону.
– Билл? Билл! Ты где?
– Я в Окленде, в доке «АРКО». Можешь приехать забрать меня?
– Конечно, дружище! Буду там через полчаса, – сказал Майк.
Я повесил трубку и вернулся на борт «Индевора», чтобы отметить убытие. Затем спустился в машинное отделение к Роджеру.
– Ты уверен, что не можешь пойти? – крикнул я Роджеру в ухо, стараясь перекрыть оглушительный вой турбин и генераторов.
– Да, – крикнул он в ответ. – У меня смена в четыре утра. Освобожусь в Портленде. Повеселись там.
Я кивнул и улыбнулся, затем вбежал по длинной узкой металлической лестнице от поста управления к главному выходу из машинного отделения. Мне не терпелось снова увидеть Майка Морриса; я не виделся с ним с тех пор, как мы вошли в залив Сан-Франциско несколько месяцев назад.
Залив Сан-Франциско не имеет себе равных по красоте на Западном побережье – за исключением, может быть, залива Пьюджет-Саунд по дороге в Сиэтл, – а над устьем залива подобно огромному шоссе мечты, грациозно парящему в разреженном воздухе, возвышается мост Голден-Гейт. Ночью с моря огни моста кажутся изящной нитью жемчуга, свисающей с обнажённой шеи континента. А потом мост нависает высоко над головой, затмевая судно, и уплывает за корму. На северном берегу появляются Саусалито и Тиберон, впереди лежит Алькатрас, а позади – Трежер-Айленд и мост Окленд-Бэй. А по всему южному берегу растянулся Город Святого Франциска, раскиданный по холмам, как драгоценности Соломона.
Удивительно, думал я, когда мы плыли в тот вечер, сколько неизгладимых воспоминаний у меня осталось об этом месте за шесть лет, с тех пор как я впервые увидел Сан-Франциско. Хотя в первый раз я не особо-то смог его разглядеть. Я только что вернулся из Вьетнама и одним ранним утром взял
