«Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941–1957 - Коллектив авторов
Тэффи, кажется, не очень обиделась из‑за возвращения «Саула». Газданов, вероятно, огорчен. Шуб пишет мне, что 15-ая книга выйдет в начале мая. Буду ждать с нетерпением. От Марьи Самойловны я больше месяца не имею писем. Вероятно, она занята делами по выпуску номера.
Мое отношение к статье Злобина всецело зависит от редакционной заметки (я при этом предполагаю, что в статье ничего политического нет). Тот же самый вопрос, который так неприятен нам, теперь возник во французском Обществе писателей[2]. Меньшинство, но довольно значительное, стоит за «амнистию» (о реабилитации никто не говорит). Во главе меньшинства академик Жорж Дюамель[3]. Он, по-моему, прекрасно поставил вопрос: писатели часто решительно ничего не понимают в политических делах; многие из них в 1940–42 гг. тяжело ошиблись; что ж делать, надо амнистировать тех из них, которые ничего позорного не совершили, а только ошиблись и выгод из этого не извлекли. – Думаю, что на Дюамеля можно было бы и сослаться. Пока во Франции большинство против амнистии, а в «Монд»» (б.<ывшей> «Тан»[4]) даже появилась редакционная статья против точки зрения меньшинства Общества писателей. Многие с Дюамелем не спорят по существу, но считают амнистию преждевременной. Вероятно, со временем мнение Дюамеля восторжествует, – у него вдобавок очень большой авторитет, и его поддерживает Мориак[5]. Вы совершенно правы в том, что одной заметки от редакции было бы довольно раз навсегда и что лучше всего ее предпослать статье о Мережковском (или, не предпосылая непосредственно статье, поместить ее в той же книге). Но большая просьба к Вам. Пустите статью Злобина в 17-ой книге: во-первых, ведь в декабре так и сговорились: «через год» (амнистия); а во-вторых, если Вы согласны в 16-ой книге пустить мой рассказ, то мне неприятно было бы печататься в той же книге. Я знаю, тут логики нет: в одном журнале согласен, а в одной книге не согласен. Логики нет, однако психологически это так. Я, например, чувствовал бы большую неловкость в отношении Софьи Гр.<игорьевны> Пэти, которая с настоящим бешенством мне говорила о действиях Мережковских во время оккупации. Видел я в «Библиографи де ла Франс»[6] и официальное правительственное распоряжение после освобождения Франции об изъятии из продажи политической книги Мережковского об Европе, как произведения «коллаборациониста»[7], – рядом были имена французских писателей, расстрелянных или сидящих еще в тюрьме. Софья Григорьевна была ближайшим другом четы Мережковских больше 40 лет, а теперь она говорила о них так, что мне пришлось ее успокаивать. Я ей сообщил, что Адамович нам предлагал статью о довоенном салоне Гиппиус и что мы ее отклонили[8]. Это ее немного успокоило. Повторяю, тут не логика, а психология. В случае Вашего согласия исполнить мою просьбу пустите статью Злобина в 17-ой книге, а Берберову в 18-ой. К тому времени страсти, уже смягчающиеся, улягутся еще. По-моему, Вы пока слишком оптимистически расцениваете отношение многих наших сотрудников и читателей к появлению в «Новом журнале» Злобина и Берберовой. Злобину Вы ведь едва ли обещали поместить его статью именно в 16-ой книге. А злободневного в ней ничего быть не может. Все, что я Вам о этом пишу, – совершенно конфиденциально, прошу Вас никому, в том числе и Марье Самойловне (может ли быть «то число» при «никому»?) НЕ говорить ни слова.
С особенным интересом жду поэмы Набокова. Что он пишет вообще? Когда выходит по-английски его роман? Надеюсь, Вы имели случай передать ему мой сердечный привет.
Сам я с июля прошлого года (в июне кончил «Истоки») занят работой над книгой философского содержания[9]. Пишу ее по-французски, очень многое уже написано, читаю и перечитываю старых и новых философов. Для «Н. Ж.» ничего в этой книге подходящего нет. Рассказы писал между делом, благо у меня впервые в жизни полное спокойствие и одиночество провинции. 10 мая уезжаю на три недели в Париж: читать в Национальной библиотеке книги, которых в здешней не достанешь, и хлопотать по делам визы. Надо возвращаться в Нью-Йорк, и, каюсь, мне не хочется, хотя я очень люблю Соединенные Штаты: никогда у меня не будет там такого досуга для работы, как теперь, и, вероятно, я никогда не буду так много работать, как в одиночестве Ривьеры. Я ведь это вижу и по Вашему письму. Вы сами пишете, что «приходите в отчаяние»: «ничего не успеваю сделать вовремя и, в частности, безнадежно запаздываю со своей книгой». Мне больно было это читать, тем более что ведь это я Вас в свое время упросил стать редактором «Нового журнала», – а он отнимает у Вас много времени. Простите меня.
Адрес мой в Париже с 11 мая до 1 июня: 2, рю Клод Лорран, у Полонских. Потом тот же нынешний в Ницце. Но, конечно, можно писать и сюда, письма будут пересылаться.
Мы оба шлем сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.
Не знаете ли Вы, оправдались ли надежды Марьи Самойловны на Павловского?
Я недавно получил письмо от американского дипломата Бартлета Уэллса[10], советника посольства на Кубе. Он хочет меня переводить и ссылается на Вас: кажется, он был Вашим учеником в Харварде. Романы мои переведены, и я, как и Скрибнер, чрезвычайно доволен К.<атериной> А. Руцкой[11] (она только что кончила перевод «Истоков»). Но небольшие рассказы я рад буду дать этому дипломату, который, впрочем, меня спрашивал именно о романах[12].
Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 2.
№ 301. М. М. Карпович – М. А. Алданову
17‑го мая 1947 г.
Дорогой Марк Александрович,
Спасибо Вам большое за письмо. Пишу Вам сейчас коротко, так как очень занят, а откладывать письма не хочу.
Прежде всего, о Вашем рассказе. Конечно, я буду чрезвычайно рад, если Вы нам что-нибудь пришлете для шестнадцатой книги. Но все-таки прошу прислать рукопись по возможности не позднее 1‑го июля – иначе трудно будет справиться вовремя с двумя корректурами.
15‑я книжка вышла около 25‑го апреля. Кажется, все находят ее довольно удачной. Вот только Аронсон разругал – по-моему, зря – стихотворный отдел, который я считаю много удачнее, чем в предыдущих номерах[1].
11‑го мая у нас было собрание сотрудников. Оно прошло оживленно, но, в общем, мирно, если не считать чрезвычайно взволнованное выступление А. Ф. с защитой Февральской революции. Тогда я не понял, на кого он ополчился, так как в собрании ничего не было сказано, что могло бы его задеть. Потом я узнал, что возражал он не нам, а Кусковой, которая чем-то его рассердила!
Вопрос о Злобине отпадает, так как я узнал от Марии Самойловны, что он уже поместил свои воспоминания в каком-то сборнике, [выходящем] вышедшем в Париже под редакцией Смоленского[2]. Рассказ Берберовой я предполагаю пустить в 17-ой книге. Признаюсь, я продолжаю иметь сомнения насчет редакционной оговорки. Говоря совершенно откровенно, я просто не сумел бы такую заметку написать. Был бы Вам признателен, если бы Вы указали, что именно, по Вашему мнению, надо сказать. Между прочим, на собрании сотрудников на вопрос о том, что имеется в редакционном портфеле, я – в числе прочих авторов – упомянул
