Коротая время - Уильям Эрхарт

даже если ты этого не хочешь. Это запрятано глубоко внутри. Тысячи лет – миллионы лет. Инстинкт самосохранения. Мозг просто включается в работу. Это происходит бессознательно.

Но говоря это, я всё ещё сомневался. Разумеется, сам я убивал, чтобы выжить. Того солдата СВА, с которым почти столкнулся в заброшенном здании в Хюэ во время Тетского наступления14. Вьетконговца, который устроил засаду на Мэлони, Родденбери и меня, попавшего в первую мою настоящую перестрелку. И остальных. Даже ребёнка с гранатой – Господи, он бы разнёс мои внутренности по всему Хойану, если бы я не выстрелил.

Но старуху на рисовом поле? Старика на барьерном острове? Таггарт приказал мне застрелить старуху. А Гитлер приказал уничтожить евреев. Мне не нравился этот разговор. От марихуаны меня «штормило» и я не мог ясно мыслить.

– Сегодня мы неплохо потренировались, – сказал я, меняя тему. – Фух, я тебе отвечаю, у меня всё заржавело за столько лет.

Барт тоже бросил эту тему.

– Ну, выглядишь ты вполне бодрым, – заметил он.

– Не как в старые дни. В детстве я был полон сил. Потом открыл для себя сигареты, бухло и девочек. – Я рассмеялся. – Вот уж не думал, что когда-нибудь окажусь в команде по плаванию. Ох, мои старые косточки.

– Мои старые косточки, – передразнил Барт, скорчив рожу. – Ты не старше меня.

– Чел, я не был в бассейне почти пять лет.

– Эй, ты же морпех!

– Бывший морпех. И я делаю это только чтобы получить дармовое пальто. Мне нужно новое пальто.

– Ну, – рассмеялся Барт, – тебе практически гарантирована буквенная куртка15. Ты единственный парень в команде, который может покрыть двести ярдов баттерфляем.

– Я такой гарантии не даю. Сейчас я могу сделать только сто семьдесят пять ярдов. Последние двадцать пять высосут из меня все силы.

– Будет намного легче, если ты избавишься от этих гвоздей в крышку гроба, – сказал Барт, указывая на мою сигарету. Я просто пожал плечами. – Когда-нибудь эти штуки прикончат тебя.

– Моя мама сказал то же самое, – рассмеялся я. – Серьёзно, это чистейшая правда. Пока я был в Контхиене, мама прислала мне письмо, в котором выражала надежду, чтобы я не сильно много курил, потому что это вредно для моего здоровья. Даже прислала статью о докладе главного санитарного врача. Я читал ее во время артиллерийского заградительного огня. Артиллерийского огня! И должен был беспокоиться о том, что к тридцати годам могу заболеть раком лёгких? Да ну на хрен, – сказал я, затянувшись и снова пожав плечами. – Я всё равно живу взаймы. К тому же, если перестану успокаивать нервы никотином, то от страха не смогу даже попытаться проплыть двести ярдов. Думаешь, мы будем готовы к первому соревнованию?

– О, да, – сказал Барт, – будем готовы. Парень, как же я люблю уделывать ЧВК16. Всех этих вояк с их короткой стрижкой и прямыми спинами, будто они проглотили шомпол. Ох как они ненавидят нас! Надрать им жопы – легче лёгкого. Мы дважды сделали их в прошлом году.

– Они обычные люди, – сказал я.

– Автоматы. Роботы. Ты бы согласился пойти в военную академию?

– Нет. Но я рад, что прошёл подготовку.

– Тебе промыли мозги, – рассмеялся Барт.

– Ни хрена подобного. Если ты собираешься отправить людей на войну, самое лучшее, что ты можешь для них сделать, это обучить. Господи, они отправляют этих жалких неумех на пару недель в летний лагерь, где есть телевизоры в казармах, можно пить пиво и ездить на выходные в город, а потом бросают их во Вьетнам. Это преступление. Я рад, что попал в морскую пехоту. По крайней мере, они потрудились обучить нас.

– Тебе понравилось в тренировочном лагере? – недоверчиво спросил Барт.

– Я этого не говорил, – вздохнул я. – Но это было настоящее испытание. Я делал вещи, о существовании которых даже не представлял. Ты бы видел, какие полосы препятствий нам приходилось преодолевать. Одна называлась «Полоса доверия». Чел, если ты проходил её, то мог смело сказать, что теперь ты на что-то способен.

Я именно так себя и чувствовал. Выпускной день, плац на Пэррис-Айленд, парадная форма с заслуженной нашивкой рядового первого класса, мои родители, младший брат и Дженни стоят на трибуне. Теперь я морской пехотинец. Это был самый гордый день в моей жизни.

– Тебе промыли мозги.

– Нет же, – гаркнул я, хлопнув пивной банкой по подлокотнику кресла. – Что за херня, чел? Они не приходили за мной. Я сам пришёл к ним. Сам попросился. Я хотел поехать во Вьетнам. И они восемь недель потратили на семнадцатилетнего школьника, чтобы научить его выживать в бою. А что, по-твоему, они должны делать, устраивать светские вечера? Послушай, войну во Вьетнаме начал не Корпус морской пехоты.

– Эй, полегче, не заводись, – сказал Барт. – Я не имел в виду ничего такого.

– Ага, но я всё же расскажу тебе кое-что, Барт. Там, на юге – во Вьетнаме – всё стало довольно хреново, а какое-то время спустя всё вообще пошло по пизде. Были моменты, когда мне было уже всё равно, особенно после того, как меня бросила девушка. И всё, что мне оставалось сделать, в любой из этих моментов, так это просто встать и мои проблемы сразу бы отпали. Я был бы мёртв, не успев до конца распрямить ноги, и ничего бы при этом не почувствовал. Я много раз думал и об этом. Подготовка, пройденная в тренировочном лагере, – это всё, что давало мне сил. Я продолжал функционировать, даже когда мне было плевать на себя. В тренировочном лагере тебя учат: если ты облажаешься, то дюжина других парней заплатит за это. Ты не подводишь морпехов – и они не подводят тебя. Можешь называть это промывкой мозгов, если хочешь. Я называю это esprit de corps17. Я обязан жизнью Корпусу морской пехоты. Это факт.

Игла проигрывателя застряла в середине песни «Муди Блюз».

– Блядь! – сказал Барт, вскакивая и поднимая её. Он снял пластинку и осмотрел её. – Как так-то? Что хочешь послушать?

– Может, «Кросби, Стиллс и Нэш»? – предложил я. Мне нравилась коллекция пластинок Барта – современно, но не сильно дико. Я неторопливо привыкал к изменениям в музыке, произошедшим за последние несколько лет, но это было нелегко. Когда