В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

монастырском приюте было восемнадцать, все различных возрастов.

Приют этот использовался монастырским начальством главным образом как способ выкачивать всякие подношения «на воспитание слуг божиих». На самом деле приютские мальчишки были совсем беспризорны, и кормили их впроголодь, за всякую шалость жестоко наказывали и постоянно попрекали куском хлеба. Сыты и пьяны были только монахи — «воспитатели». Недаром на приютских харчах неумеренно раздулись их и без того жирные физиономии. За детьми никто не наблюдал, и это было, пожалуй, единственным достоинством приюта. Дети часто убегали. Некоторые из беглых оседали у богатых казаков — становились даровыми батраками; другие, помыкавшись по безрадостному свету, возвращались обратно, чтобы вскоре опять сбежать.

Гриша, новый знакомый Володьки, трижды уходил из монастырского приюта: постранствует полгода, год — и опять возвращается в приют. Так делали многие, и всех их принимали снова. Монастырские порядки этого не запрещали. А мандатом на возвращение являлась так называемая «порция» — железная кружка, на дне которой был выдавлен штамп: монастырский знак, пол и год рождения воспитанника, которому вручалась эта кружка в день появления в монастырь. Каждый воспитанник получал себе в кружку обед, чай — все питание. Горе было тому, кто возвращался без «порции» — он лишался права получения пищи. Поэтому воспитанник, которому не посчастливилось в своих странствиях сохранить кружку со штампом, вынужден был ее у кого-нибудь стащить. На этот случай был в станице кузнец Пахомыч, который за пятачок искусно переделывал цифры и буквы на штампе.

Монахам были известны эти проделки, но законных прав возвратившегося воспитанника они не лишали. Осмотрев кружку, настоятель говорил: «Вижу, Пахомыча чеканка». Но на этом дело и кончалось, подделка не каралась. Мальчик вновь получал свой скудный рацион в «порцию», спал на соломенном тюфяке, на деревянных нарах, как в ночлежке; наволочки, тюфяки и подушки в монастырском приюте никогда не стирались и не менялись.

Мальчики, по желанию, могли посещать монастырскую школу, в которой отец-настоятель Григорий обучал детей закону божьему, а отец Митрофан — всем остальным «наукам».

Обучение начиналось со славянской азбуки. На втором году изучалась русская азбука, новый и ветхий завет.

Гриша был способный мальчик, грамота ему давалась легко, в школе он шел первым. Но жизнь приютская часто гнала его искать лучшей судьбы. К тому же он был с самого раннего детства очень любознательным и поэтому особенно охотно пускался в путешествия. Побывал он в Армавире, в Ростове, кочевал из дома в дом, батрачил, жил у станичного попа в пастухах. У поповского сына он научился читать книжки. По секрету от взрослых мальчики читали книжки про сыщиков — Ната Пинкертона, Шерлока Холмса. Хранителем этой тайной библиотеки был Гриша, и при очередном отъезде он, поколебавшись немного, увез с собой и библиотеку.

Таков был новый знакомый Володьки — монастырский воспитанник Григорий Григорьевич Ткаченко, скоро ставший его другом.

Несчастный случай укрепил их дружбу.

Хвост Собика

В соседнем дворе, где жил товарищ Володьки, Алеша, была дворовая собака Полкан — куцая, без хвоста, злая. На всех лаяла, никому проходу не давала. Полкана знала вся улица, а слава о ее сторожевых качествах шла по всей станице. Особенно боялись Полкана ребята, и Алеша постоянно хвастал: «Наш Полкан лучше всех собак!»

Однажды Алеша предложил Володьке:

— Вашему Собику нужно хвост отрубить, тогда он будет лаять, как наш Полкан. Не веришь? У кого угодно спроси: когда собаки куцые, без хвоста, они злые бывают.

Засела эта мысль в Володькину голову. Уж очень хотелось, чтобы Собик был злой и лаял, а то собака не собака, кошка не кошка — непонятно, что за зверь. Но Володька боялся, что когда будут отрубать хвост, Собику больно будет.

Алеша все уговаривал:

— Ничего не больно. Отрубим хвост на чурбаке, потом засыплем золой отрубленное место — все и заживет, а Собик начнет лаять.

Алеша так увлекся этой мыслью, что не отставал от колеблющегося Володи:

— Ты подержишь Собика, а я отрублю хвост топором. Одна минута, он и не заметит. А отрубленный хвост на притолоку в сарае спрячем — домовой не будет ходить, коням гривы заплетать: собачьего хвоста он страшно не любит, боится.

Прогнать собачьим хвостом домового было очень заманчиво, и это окончательно склонило Володьку. Мальчики позвали собаку, которая лежала, как всегда, растянувшись посреди двора, ни о чем не догадываясь. Собик подошел и последний раз добродушно повилял хвостом. Алеша взял топор, спрятал его за спиной и скомандовал Володьке:

— Садись верхом на спину и подводи его задом к чурбаку.

Команда выполнена, хвост на чурбаке. В руках Алеши блеснул топор, раздался хруст. Собик с места рванулся из-под седока, пулей понесся сначала под сенцы, потом круто повернул и выскочил через подворотню на улицу. Впервые в жизни собака залаяла; она перебежала через дорогу и скрылась в бахчах.

Два дня Собика нигде не было видно. Ребята искали его во всех углах и закоулках, по всей станице бегали, звали — и всё зря: собака бесследно исчезла.

Володьку тоска взяла. Но Алеша успокаивал:

— Никуда не денется, придет. Мы как отрубили хвост, золой не посыпали отрубленное место — вот он теперь ушел зализывать, а как залижет — придет.

И в доказательство своей правоты он рассказал:

— Вот у нас кошка попала между дверей, сломали ей ногу. Полежала она один день под сараем, а потом куда-то скрылась. Ну, мамка и говорит — пропала кошка. А она не пропала. Долго ее не было, и вдруг — пришла. Нога совсем зажила, только маленько прихрамывает. Вот мамка и говорит: «Скотинка живучая! Зализала — и прошло». А теперь она куда быстрее прежнего по заборам и крышам лазит, ловчится за воробьями. А Собику что — ведь у него только хвост!

Володька немного успокоился и лег вечером спать, уверенный, что Собик вернется.

На следующий день Володька рано проснулся, сел завтракать, взглянул в окно и… о, радость: напротив, у изгороди, лежит Собик! Володька схватил недоеденный кусок хлеба, стремглав полетел за ворота, чтобы поскорее встретить друга и угостить его. Но как только он приблизился к Собику, тот залаял, повернулся к мальчику обрубком хвоста, перескочил изгородь и лег в бахче. Володька звал его всякими ласковыми словами, манил хлебом через щель изгороди — ничто не помогало: Собик выл, лаял и не двигался с места. Володька бросил хлеб через изгородь к ногам собаки. Собака быстро проглотила кусок и унеслась.

Весь день Володька не мог ни о чем другом думать — Собик так и стоял у него перед глазами.

А вечером одолели его горькие мысли: Собика нет, и он уже не вернется. А что-то будет, когда приедет дядюшка?