В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

половины обдерут тебя, как белку, хорошие-то твои. Грабители, насильники — вот они кто. А ты Ваню с Сашей лаешь. Да их вся станица добром помнит. Ваня за двадцать лет скольких грамоте выучил!.. Все жалеют его, все вспоминают…

Дядюшка как будто на минуту убеждался в правоте сказанных женой слов:

— Да, правильно говоришь ты, Луша. И обдерут — это верно…

Потом, помолчав немного, он вскакивал, бежал к двери, на пороге останавливался и кричал:

— Не было у меня этого в доме и не будет!

К чему относились теперь эти слова, трудно было понять.

Поздно вечером дядюшка приходил с компанией «хороших» — пьяным урядником и атаманом, и попойка с могарыча продолжалась до утра. Все это происходило на глазах у детей. Виктор был так мал, что только радовался всякому шуму в доме. Володька был постарше, он понимал уже многое и тосковал.

Часто Володька задумывался: почему он с братишкой оставлен у родственников, почему папа и мама уехали без них? У тетушки он ничего не мог добиться — она отмалчивалась.

Часто по ночам на чердаке Володя плакал, прижавшись к своему маленькому, хиленькому братишке, и засыпал в слезах. Во сне он видел не раз, как мама его ласкает, прижимает к себе и говорит: «Любимец ты мой, подожди! Скоро, скоро мы поедем к папе». Но это бывало во сне, а в действительности Володька стал уже забывать облик матери. С трудом припоминал ее лицо, ее голос. Виктору было два с половиной года, он больше чем Володя, нуждался в ласке и любви матери, но он никогда не вспоминал о ней: может быть, у него в памяти совсем ее не осталось.

Тетушка была добра к племянникам. Но соглашалась со своим мужем, что детей баловать нельзя, приучать к «аржанухе» нужно с детства, сладкого не давать, а то золотуха замучит, и все прочее, что дядюшка выражал словами: «Держи голову в холоде, брюхо в голоде, а ноги сами привыкнут».

Все же случались у ребят и радостные дни. Когда дядюшка уезжал в подряды, тетушка бывала ласкова и заботилась о них. Она уже не поила братьев обратом, а давала им молока и даже иногда стряпала ватрушки.

Володя, уходя на пастбище, часто брал с собой братишку. Товарищей у них было мало: богатые соседи запрещали своим сыновьям играть с детьми ссыльного. Часто их обижали, но жаловаться было некому: у богатого защиты не найдешь.

Володя с Виктором уходили пасти козу и буйвола подальше, к монастырскому саду.

Когда поспевала черешня в монастырском саду, Володька забирался в сад, приносил полную фуражку черешен и угощал брата. Наевшись свежих ягод, запивали водой из речки, ложились на траву и смотрели в небо. Небо было голубое, облака разные-разные бежали друг за дружкой вперегонки. Ребята затевали спор: «Вот мое облако догоняет твое», «А мое уже обогнало твое».

На берегу в песке Володька строил домики и передавал брату в собственность. Верхом на палочках ездили друг к другу в гости.

В самую жаркую летнюю пору Виктор заболел дизентерией. Домашнее лечение тетушки не помогало: мальчик с каждым днем слабел и гаснул. Дядюшки дома не было — он уехал в подряд. Володька не отходил от братишки.

Первые дни Виктор с удовольствием слушал рассказы и выдумки брата, но на четвертый день мальчику стало хуже, он все плакал, стонал. К вечеру потерял сознание, не узнавал даже Володю — все молчал и смотрел меркнущими глазами куда-то вдаль.

На седьмой день утром Виктор умер — тихо, незаметно. А вечером тетушка с соседкой снесли его на кладбище и похоронили.

Володиных слез и горя никто не видел.

Возвратясь с кладбища, Володька забрался под сарай на старую, сломанную тачанку и долго плакал, страшась одиночества, которое нагрянуло на него так же неожиданно, как неожиданно были они с Виктором оставлены отцом и матерью.

Вернулся дядюшка. Узнав о смерти Виктора, он нахмурился, умолк, но ничем не выразил ни горя, ни участия. Правда, с Володькой он стал ласковей. Видно, подействовали внушения тетушки и недобрые разговоры друзей Ивана Петровича: «Не уберегли мальчонку, да и этого в гроб загоните. Ответ держать придется, не спасут тут урядники станичные». Дядюшка даже самолично сделал Володе тележку на двух колесиках. Мальчик тележку принял, но при появлении дядюшки во дворе быстро скрывался в свое убежище.

В станичный праздник — Ильин день — во двор к Володьке пришли два товарища: Алеша, девяти лет, и Сергей, одногодок Володьки; принесли ему гостинцев — дыню и коврижки. Началось тут угощение вовсю, даже Собик долю получил.

Наблюдая за всем этим в окно, дядюшка вышел во двор и вынес на тарелке три огурца и три творожные ватрушки:

— На вот, Владимир, угощай гостей-то!

А Алешу спросил: почему, дескать, не ходите к нам играть с Владимиром? Алеша, немного смутившись, ответил:

— Мы, дяденька, тебя боимся. Мама говорит: дяденька злой. Вот и Витя испугался вас и помер.

Марченко так и перекорежился весь. Так вот что говорят о нем в станице!

— Нет, не злой я. Я вон Володьке какую тележку сделал, — быстро заговорил дядюшка. — Да приходите хоть завтра, пойдите вместе в Монастырскую балку по ягоды.

— А Володю пустите, дяденька? Мы там, в балке, маленьких зайчат видели. Может, и поймаем.

— Идите, идите, запрета не будет.

Дядюшка больше ни в чем Володьку не упрекал, и мальчик стал даже меньше его бояться. Тетушка, со слезами вспоминавшая Виктора, старалась то тем, то другим побаловать мальчика. Ей не приходилось больше защищать Володьку перед мужем, который и сам старался не давать повода для пересудов. Теперь он не раз с важностью говорил: «Не те родители, что родили ребенка, а те, что воспитали».

Монастырский Гриша

У Володьки новый товарищ завелся — Григорий Ткаченко. Познакомились они в ночном. Лежа у костра, станичные пастушки рассказывали друг другу, кто что знает. Вдруг из темноты вынырнул мальчик с книжкой за поясом. По одежде, по волосам, стриженным не по-казацки, а «под горшок», сразу узнали, что мальчик из монастырского приюта.

— Что, хлопцы, аль испугались? Не бойтесь, я из приюта. Зовут меня Григорий Григорьевич Ткаченко. Хотите, почитаю интересную книгу про сыщика Ната Пинкертона и его помощника Боба?

Григорию Ткаченко было десять лет. Ни отца, ни матери он не знал. А Григорием Григорьевичем Ткаченко назывался по имени отца-настоятеля монастыря Григория Григорьевича Ткаченко. Такой уж там был заведен порядок: всякого вновь прибывающего в монастырский приют «подкидыша» при крещении отец-настоятель записывал на себя, и каждому давалось имя Григорий. И таких Григориев Григорьевичей в