В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

все немудрое учительское хозяйство вверх дном, даже маленьких детей — и тех обыскали. Но ничего обнаружено не было, за исключением каких-то книг для обучения ребят. На второй день учителю было объявлено, что, по высочайшему указу, он высылается со всей семьей на административное поселение в Сибирь. Сборы недолги — два дня.

Иван Петрович пробовал протестовать: он учитель, подведомствен министру просвещения. Но пристав заявил, что высылка производится по повелению министра внутренних дел, и разговор был окончен.

— Был ты, значит, господин Кауров, учителем, а не будешь им больше в жизни, — сказал пристав покрякивая. — Отнято у тебя, господин Кауров, это право. Был у тебя сын студент, а теперь арестант-каторжник. Авось там в Сибири встретитесь. Правда, его по тюрьмам в наручниках, кандалах водят, а вы поедете по-административному. Пожелаю гладенькой дорожки, господин Кауров. Не взыщите… хе-хе-хе! А чтобы дорогой не заблудились, проводит вас полицейский чин.

Он повернулся и вышел из квартиры, за ним двинулась вся его свора.

…В Сибирь дорога длинная, полита слезами и кровью. Страшно было с пятью детьми пускаться в такой путь.

Володька и Виктор — самые младшие. Друзья Ивана Петровича да тетушка Луша, родная сестра Володиной матери, посоветовали маленьких временно оставить в станице. Тетушка Луша брала их к себе.

— Дом у нас — полная чаша, а детишек своих господь не дал. Оставляй, сестрица, не сомневайся. Не будет худо твоим детишкам.

Тяжело было матери разлучаться с маленькими детьми, но, зная добрый характер своей сестры, она согласилась.

В день отъезда плачущих детей отвели в дом дядюшки и тетушки Марченко. Мать погладила прижавшихся к ней ребят и на прощанье сказала:

— Растите большими… Не плачьте — папа скоро приедет за вами, — и, с трудом оторвавшись от них, вся в слезах, ушла.

Вечером учителя с семьей и скудным багажом усадили в поезд. Сопровождавший ссыльных урядник зычно кричал на провожающих:

— Вишь, стыда нет! Сколько народищу привалило! А кого провожаете? Крамольника, супостата!.. Ну-ка, не лезь!

Женщины плакали, а друзья говорили учителю:

— Не тужи, Иван Петрович, в Сибири тоже есть такой народ, как мы, еще и получше — там ссыльные всё больше. А о детях не беспокойся, в обиду не дадим. Своячок твой, Александр Павлович, мужик в достатке, твердый, строгий — ребятишки не избалуются.

Вскоре поезд двинулся, увозя семью Кауровых в далекие, неведомые края. А малыши остались в станице…

В пастушках

Вот уже год на исходе, как Володька — пастушонок.

Каждое утро у тетушки с дядюшкой начиналось ссорой. Тетушка говорила:

— Что ты ни свет ни заря поднимаешь ребенка? Еще холодно и роса на земле, а ты гонишь его разутого-раздетого в степь.

— А ты из этих голышей хочешь воспитать бесштанных крамольников, как их отец и твоя сестра красавица? Не хотели с добрыми людьми по-людски жить. Подумаешь тоже, нашлись умные. Вот теперь и поехали в Сибирь, звезды считать да пеньку кланяться. Там вытрясут Иванову-то дурь, научат хороших людей уважать. Вот Иван учителем был, а чему он учил? Начальство не признавать да царя поносить? А своих детей чему учил? Как воспитывал? Возьми Саньку, старшего, — вот уже два года по тюрьмам бродит, кандалами брякает, «революционер»… Ленька тоже груздь, туда же пойдет — дорога отцом показана. А нам оставили двух голышей: одевай, обувай, корми два рта.

Дядюшка Александр, все повышая голос, уже кричал:

— Посади их вот в передний угол, пеки ватрушки с медом, угощай!

После этого он вскакивал, как ужаленный, бежал к дверям и, остановившись на пороге, еще громче кричал:

— Не было у меня этого в доме и не будет!

Громко хлопал дверью и убегал во двор.

Дядюшка был зол, вспыльчив, скуп, никому никогда не верил, взаймы ни у кого ничего не брал и сам никому не давал. Он был подрядчиком, имел артель плотников и каменщиков, ездил по станицам, брал частные подряды и строил богатым казакам дома или церкви в станицах.

Дом у него был большой, новый. Двор просторный, крытый. Рядом с домом стоял амбар, рубленые стены которого ломились от запасов муки, крупы, вина, сушеных и вяленых дынь, яблок, груш. Хватило бы на всю станицу.

Когда дядюшка ходил за чем-нибудь в амбар, он никогда широко двери не открывал. Приоткроет немножко и проталкивается бочком.

— Чтобы соседи не завидовали, взаймы не просили, — говорил он тетушке, хотя сам в кругу станичной знати любил похвастаться достатком.

Самыми тяжелыми и страшными были для мальчиков дни, когда дядюшка принимал подряд. Как правило, он приезжал пьяный, злой. Во дворе все живое пряталось. Володька с братишкой забивались в убежище — под сенцы дома — и оттуда наблюдали через щель за всем происходящим.

При въезде дядюшки во двор первым попадало Собику, дворовой собаке. Большая, лохматая, она никогда ни на кого не лаяла, не рычала, а целыми днями лежала, растянувшись посреди двора; она была до того добродушна и ленива, что не шевелилась даже тогда, когда петух вскакивал на нее и громко пел. Дядюшка подходил к собаке, ударял ее ногой и кричал: «У, лежебока, молчан! Навязались на меня, дармоеды!» Собака вскакивала и без звука скрывалась под сени, к своим друзьям — Володьке и Виктору.

Распряжка лошадей тоже не проходила спокойно. Особенно доставалось пристяжной Мушке. Но эта злая, кусачая кобыла умела за себя постоять, и они бывали с дядюшкой квиты.

Управившись с лошадьми, дядюшка входил в дом и всегда спрашивал у тетушки:

— А где ватрушники?

И почему-то смотрел в угол комнаты, как бы рассчитывая увидеть там детей.

Дядюшка садился в передний угол на лавку, долго молчал, а потом, как будто вспомнив что-то серьезное, говорил тетушке:

— Вот и твое воспитание сказывается. Вчера урядник Прохор Петрович мне жаловался. Увидел Володьку на базарной площади, спрашивает: «А ты знаешь, куда батько с мамкой твои упечены?» А он, сорванец, показал язык да фигу. Станичному-то уряднику! И убежал. А ты им ватрушки да сапожки… Таким и обрату-то[2] жалко.

Тетушка качала головой и тихим голосом начинала увещевать мужа:

— Вот ты, Александр Павлович, ко мне придираешься, добротой меня коришь, бедных детей обратом велишь кормить, Володьку работой неребячьей маешь… Хорошо ли это? Ваня с Сашей понадеялись на нас, поручили нам своих детей, а ты мытаришь их, грех тебе. Вот ты говоришь, урядник, станичник — хорошие люди, а они, как вороны на падаль, сегодня нагрянут: «Павлыч, подряд получил? Слава богу! Нас-то не обнеси, свои ведь люди — сочтемся!» Будут опять всю ночь пить водку да денежку вытрясут из тебя на поправку своих дел. С