В дальний путь - Владимир Иванович Кауров

теперь сам, сынок, решай — сапоги тебе купить или брату деньги послать, чтоб его от тюрьмы избавить.

— Надо послать деньги Саше, а я и так обойдусь. Нечего летом в сапогах ноги парить!

Мысль, что Унгвицкий выгонит его из наездников и не будет он скакать на Чорте, обгоняя всех, на миг сжала сердце, но не изменила его решения.

— А если хозяин отнимет Чорта, уйду в табун. Пускай сам лошадей наганивает к сабантую!

— Молодец, сынок! — Иван Петрович подошел сбоку к сыну, стараясь скрыть охватившее его волнение. — Летом босиком ходить — для здоровья даже лучше. А брюки и сатиновую рубашку бабушка тебе уже сшила. Завтра после бани наденешь. А Сане пятьдесят рублей пошлем и напишем, что и твоя в них доля есть, что заработанные твои денежки ему на помощь спешат.

— Папа, а письмо Сани ты мне прочитаешь?

— Прочту, прочту, сынок, только завтра. А сегодня иди уже спать. Намаялся, поди, за день-то?

Долго не мог заснуть Володька. Все чудился ему Саня в одном пиджаке и без сапог на морозе. Вспомнилось, как на перегоне Красноуфимск — Екатеринбург он сам чуть не замерз, лежа в угольной коробке товарного поезда. Наконец он уснул, успокоенный близостью отца, который не даст больше никому его в обиду.

Наутро бабушка ни свет ни заря разбудила братьев. Небольшая курная банька, что стояла во дворе, была жарко натоплена; острый запах дыма щипал ноздри и слезил глаза.

Леонид был на десять лет старше Володьки, и теперь он обращался с ним по-отцовски, — остриг его «под чуб» и принялся драть мочалкой.

Володька, сидя на полу, чтобы дым не ел глаза, ежился, но терпел даже тогда, когда дело дошло до ног, обветренных, черных от въевшейся грязи.

Братья вышли из бани распаренные и лоснящиеся. Володька, с красными, как у гуся, ногами, в новых брюках из чортовой кожи и синей сатиновой рубашке, выглядел именинником.

Отец, сидя у стола, читал какое-то письмо, когда ребята вошли в комнату. Гостей уже не было.

— Ишь, какой он у нас теперь франт! — глядя на ноги сына, сказал Иван Петрович. — Ну как, напарились?

— Напарились. А ты без нас письмо Санино тут читал?

Володька подошел к столу и стал разглядывать большой конверт с казенным штампом.

— Пы-ры-о-ве-ры-ны-о, — быстро зашептал он, наклоняясь над конвертом и показывая пальцем одну букву за другой. Он растерянно перевел глаза на отца, видимо затрудняясь произнести прочитанное слово, и снова склонился над жирными, темными буквами штампа.

— «Проверено», — помог ему Иван Петрович.

— А зачем проверено? — спросил Володька.

— Трудно тебе рассказать все, сынок… Ну да попробую. К хозяину не пора ли тебе итти?

— Нет, рано еще.

— Тогда садись и слушай. Хоть и трудно нам жилось, но все-таки удалось нам послать Александра в большой город учиться. Приходилось и ему туго — он и учился и работал, но решил все же образование получить. Увидел там Саша большую нужду, да не только свою. И сам он гнул спину немало, чтобы добыть деньги на пропитание и учебу, а другие еще хуже жили. Мы тут видим, как помещики и богатые мужики над беднотой измываются, карманы набивают добром, а добро это бедняки им добывают. А в городе на заводах рабочие всю жизнь с малолетства отдают, всё работают, а для кого? Для тех, чей завод. Всюду богатый бедного заставляет на себя работать, да еще над ним же смеется, за малейшую провинность штрафует, о работы выгоняет, вовсе без куска хлеба оставляет. А жаловаться некому: полиция царская, судьи царские — свои люди помещикам, заводчикам да богатым купцам. Царь сам первый помещик, из помещиков помещик… Вот, Володька, какая наша жизнь. Каждый честный человек должен стараться такую подлую жизнь по-справедливому переделать. Старался и наш Саша. Вместе с другими рабочими хотел царя скинуть, а хозяевами всего поставить тех, кто трудится, а не живет чужим трудом. Ради этого дела Александр живет.

Слушает Володька отца. Глаза широко открыты. Никогда не приходило ему в голову, что царь да заводчики и помещики в тяжелой жизни людей виноваты, не думал о том, что можно все переделать.

— Папа, а наш Унгвицкий — тоже ведь помещик?

— То-то, Володя, что помещик. Да еще какой! Ты и сам видишь, сколько на него людей работает, а он только пьет, ест да веселится. Вот ты какой маленький, а он и твоим трудом живет. И ты на него работаешь, и Ахматша, и все слуги, батраки, и рабочие на его приисках.

— Что же ты мне раньше не сказал? Не хочу я на него работать, лучше я буду на тебя, на бабушку, на Сашу работать, чем на него. Он и так богатый.

— Ах ты, малыш, малыш! Рано, видно, тебе все это знать, не, понять тебе многого. Да ведь потому ты на него и работаешь, что другого выхода нет: пока у него в руках все, а у нас с тобой ничего… Ну, хочешь, доскажу про Александра-то, надо тебе уж до конца узнать.

— Доскажи, доскажи…

— Началось все зимой, в 1905 году. Александр взял ружье и пошел с друзьями-товарищами добывать волю трудовому народу. Хорошо дрались они, хорошо свое дело защищали. Долго держались. Да царь велел по ним из пушек стрелять. Много хороших людей тогда побили, похватали. Кого в тюрьму посадили, кого в цепи заковали. Сане нашему цепи достались. Пять лет в кандалах его жандармы держали, а потом из большого города в далекую Сибирь выслали. Вот, смотри: письмо писал он семнадцатого марта 1910 года, а сейчас уже июнь. Стало быть, три месяца письмо к нам шло. Долго…

Володька закрыл глаза, стараясь представить себе дорогу, по которой шло к ним письмо от Сани. Но, кроме ровной снежной пелены, которую рвет разбушевавшаяся вьюга, да бесконечного леса, ничего не видел.

— Зимой холод там такой, что птицы на лету замерзают, — продолжал Иван Петрович.

— А наш Саня без теплой одежи…

Иван Петрович посмотрел на сына:

— Но он не унывает! Послушай, что он пишет: «Я советую самому себе и другим в бурях житейских быть отважным моряком и не падать духом тогда, когда в руках имеется еще доска. Потому что на этой доске тонущему моряку еще выплыть можно. — Иван Петрович перевернул страничку письма. — Сообщи, папа, о Зое, что с ней, в частности ее адрес — хочу ей написать. Также сообщи адрес Леонида. Кстати, пусть-ка Владимир и Ираида что-нибудь мне напишут, чай грамотные!» Вот видишь, сынок, Саня просит, чтобы и ты ему написал, а ты еще и в школу не ходишь…